Кирилл Рябов: «На Страшном суде по правую и левую руку от Бога будут сидеть кошка и кот»
Кириллу Рябову 42 года. Он коренной петербуржец, и специального литературного образования у него нет. В юности Кирилл постигал жизнь «изнутри», как Куприн или Буковски, работая формовщиком на заводе и монтёром в детском доме. В последние годы его жизнь изменилась — книги регулярно издаются, по сценариям снимаются фильмы, он становится финалистом престижных литературных конкурсов («Нацбест», «Ясная Поляна», премия журнала «Юность»).
При всём этом Кирилл — очень чуткий и внимательный собеседник. Он, как никто другой, понимает ценность слов, поэтому не растрачивает их впустую. Далее (кроме небольшого слегка литературоведческого вступления и моих вопросов) — следует его текст. Мне оставалось только добавить пару недостающих запятых и поставить точки над ё.
Кирилл Рябов — один из ярких и самобытных прозаиков, работающих в русской литературе 2020-х годов. Его творчество, рождающее полярные оценки — от восторженного признания до обвинений в чернухе, — стало предметом серьёзного научного интереса и рассматривается литературоведами в русле эстетики метамодернизма.
Ключевая особенность мира Рябова — его пограничность. Реальность в его книгах настолько сгущена и абсурдна, что грань между безумием и правдой исчезает. Кота арестовывают сотрудники таинственного «Управления Ч», безработному вратарю служба занятости предлагает стать писателем, родители называют сына Гитлером в честь художника — эти гротескные ситуации не выдуманы, а гиперболизированы автором из самой ткани повседневности.
Однако абсурд здесь не самоцель, а скорее инструмент, позволяющий сконцентрировать внимание на главном — на человеческой боли, одиночестве и попытке найти любовь. Как отмечает критик Елена Васильева, «несмотря на всех тех бомжей, пьяниц и маньяков, которые населяют тексты Рябова, пишет он о любви, о любви ко всем одиноким нам».
Котики
— В ваших текстах животные часто выполняют странную, почти мистическую функцию. В одном интервью вы сказали: «Мне иногда вообще кажется, что коты унаследуют землю». Котики в вашей прозе — это просто котики или нечто большее?
— Коты и кошки — вообще нечто большее, чем просто коты и кошки. Мне кажется, это наблюдатели, которые передают куда надо всю информацию про нас, людей. Как мы убиваем друг друга, грабим, гадим, издеваемся и всё такое прочее. Может быть, на Страшном суде, по правую и левую руку от Бога будут сидеть кошка и кот. Я почти уверен.
— Вашу прозу часто считают «обманчиво простой». Трудно ли вам удерживаться от того, чтобы не объяснить читателю, что у героя в голове, и не расписать его психологию подробно?
— Это интересно и важно, мне кажется. У каждого человека всё время что-то в голове, но никто не знает, что в голове у другого, даже самого близкого. А тут есть возможность посмотреть, что у другого в голове. Мне самому интересно.
— Голоса ваших героев хорошо слышны в каждом произведении. Как вам удаётся так живо писать диалоги? Слышите ли вы голоса своих персонажей до того, как садитесь писать, или в процессе работы?
— Это появляется в процессе. Если честно я сам до последнего момента не знаю, кто, как будет говорить, пока не заговорит. Теории, как писать диалоги, у меня нет. Недавно в книжном магазине видел книгу, которая так и называется «Диалоги». Она толщиной с кирпич. Мне кажется, у любого человека, который захочет изучить теорию, узнать, как писать диалоги, просто мозги закипят от такого объёма. Но подозреваю, информации там мало, гораздо больше воды.
Петербург
— Журнал «Собака» назвал вас «менестрелем петербургской хтони», а молодёжь активно читает ваши книги. Ваши герои — алкоголики, неудачники, обитатели окраин. Как вы объясните такую любовь поколения, которое выросло в телефонах, к прозе про то, что называют социальным дном?
— Ну, обитатели окраин далеко не все неудачники и алкаши. Их где угодно много. Я и сам обитатель окраин, но неудачником или алкоголиком себя не назову. Вообще на окраинах как будто бы совсем другая жизнь. Живёшь где-нибудь в Купчино или в Озерках, приезжаешь в центр Петербурга или на Петроградскую, а там совсем другой город, другая жизнь, даже менталитет другой.
А насчёт того, почему читает молодёжь. Не только молодёжь, кстати. Среди моих читателей, как оказалось, немало пенсионеров. Тут уж совсем впору удивиться. Люди воспитывались на другой литературе, на другом кино. Думаю, всё просто. Меня интересно читать.
— Во многих русских произведениях Петербург — город, который давит на психику, не принимает, калечит. Ваш Петербург лечит или добивает?
— Мой Петербург меня любит, а я люблю его больше всех других городов. Да и в писаниях моих Петербург, кажется, не лечит и не калечит, он просто есть, незыблемый и прекрасный.
— Расскажите о своих любимых местах в Петербурге. Окраинные, парадные, непарадные, любые… Честно признаться, я город плохо знаю, но планирую это исправить.
— Вот Невский проспект, например, я не люблю. Хотя, конечно, для Петербурга он составляет всё. Я как раз люблю окраины — Озерки, Гражданку. Люблю отдельные улицы и проспекты, особенно те, где жил. Люблю Шуваловский парк и парк Лесотехнической академии, Муринский парк и парк Сосновка. Люблю всю Петроградку, там я жил в детстве. Люблю Васильевский остров, конечно. Тоже весь.
Алкоголь
— Алкоголь в ваших книгах — это болезнь, способ коммуникации, попытка найти в себе смелость или что-то иное? Что для вас важнее показать?
— Зависит от контекста, конечно. Где-то просто пьют ради удовольствия, а где-то гробят себя. Есть много текстов, где вообще не пьют — рассказы, повести «Пёс», «Никто не вернётся». Хотя в последней тоже пьют, но мало.
— Читатели повести «Пьянеть» назвали автора «Веничкой Ерофеевым на минималках». У Ерофеева алкоголь — это способ поэтического пересоздания мира, а что у вас?
— Это всегда эскапизм. Можно назвать красивыми словами или некрасивыми, а суть одна. Когда человеку плохо, он прячется в пьянстве от плохого, когда хорошо, он хочет, чтобы стало ещё лучше, максимально лучше. Человек ведь жаден до удовольствий. А что меня так назвали, мне грустно. Я с большим почтением отношусь к Венедикту Ерофееву, но он это он, а я это я. Мне кажется, между нами мало общего. Кстати, «Москву-Петушки» я прочитал совсем недавно, после того, как начались сравнения и упоминания. Тут уж как не прочитать?
— Вы очень точно и физиологично описываете состояние похмелья (в «Дирижабле», например). Откуда эта достоверность: писательская эмпатия или личный опыт?
— Ну, похмелье почти каждый человек переживал когда-то. И я в том числе. Бывали очень тяжёлые, почти смертельные. Страшно вспомнить. И повторять не хочется. И, конечно, много приходилось наблюдать лично. Я проникся.
Литература
— Критики находят в вашей прозе влияние Кафки, Хармса, Камю, Ерофеева. Кто из этого списка вам действительно близок, а чье влияние — случайное совпадение или просто мнение литературоведов?
— Я думаю, в моей прозе есть влияние всего, что я когда-то читал, смотрел или слушал. Мой культурный багаж, который насобирал за сорок с лишним лет. И там ещё и обычных жизненных ситуаций немало. А названных вами авторов я, конечно, уважаю. Но кто и как на меня повлиял, сказать не могу, не анализировал.
— А почему вы начали писать? Как появилась сама идея, что так можно?
— В детстве мама читала мне «Сказку о глупом мышонке». И я всегда плакал в конце. Всё время просил маму ещё раз перечитать, надеясь, что мышонок останется жив. А он всё не оставался. И я думал что-то вроде: почему он опять умер? Наверно, оттуда и пошло моё писательство. Понял, что можно по-своему сделать.
— В одном из интервью вы сказали, что вам нравится читать произведения, написанные женщинами. Кого из писательниц вы могли бы выделить? Чьи книги впечатляют или удивляют вас?
— Наверно, так сказал, потому что, читая женщин, можно лучше узнать женщин. Хотя это не точно. Так-то я вообще не разделяю авторов по полам. Люблю, например, Карсон Маккалерс и Фланнери О’Коннор. Двух писательниц, которые друг друга, кстати, ненавидели.
— Главной героиней повести «Никто не вернётся» становится женщина. Насколько сложнее было писать этот текст, пытаясь постичь женскую психологию? Какие женские качества вам кажутся наиболее непонятными или противоречивыми?
— Мне было интересно писать. Что-то я знал и понимал, что-то додумывал. Потом получал отзывы от читательниц, что я очень точно написал про женщину. Это обрадовало. Но, может быть, не все так считают. В любом случае женщина для меня во многом осталась загадкой. И это хорошо.
— В «Дирижабле» вы довольно цинично изобразили литературную среду — зависть, тщеславие, творческий кризис. Это реальное наблюдение? Комфортно ли вам в этой среде?
— Трагикомично, скорей, не цинично. Я, конечно, чуть приукрасил, добавил абсурда и гротеска немного. А вот задумался, приукрасил ли? Дело в том, что я вообще-то в стороне от литературной среды. У меня есть знакомые писатели оттуда, но друзей нет. Особо ни с кем не общаюсь, в тусовках не участвую, в союзах не состою. Мне как раз так комфортно.
— Литературовед Анна Жучкова доказывает, что ваше творчество вписывается в парадигму метамодернизма с его пустотой, диалогом с читателем и колебаниями между иронией и искренностью. Для вас это важно (то есть то, что ваше творчество встраивают в какое-то направление)?
— К Анне Жучковой я отношусь с большим уважением и любовью, думаю, она права. Хотя сам не разбирался в том, что такое метамодернизм. Мне, наверное, и не надо. То, что мои писания встраивают в какие-то направления, на меня никак не влияет. Так что ничего против не имею.
— Одним из литературных ориентиров для поколения 1980-х годов рождения был Илья Стогов. Как вы относитесь к его творчеству? Считаете ли его уход из литературы закономерным явлением или неожиданностью для читателей?
— Его любил мой покойный брат, кажется, его же ровесник. Всё время покупал его книги. А читал мой брат только двух авторов — Илью Стогова и Андрея Константинова, написавшего «Бандитский Петербург» и много всего другого. Я за братом дочитывал, подобно тому, как за старшими донашивают одежду. Было интересно, но сейчас я уже почти ничего не помню.
Для меня Стогов ориентиром не стал, хотя я отношусь к нему с уважением. Он, конечно, был заметной фигурой для петербургской культурной жизни 90-х. Мне сложно сказать, был ли его уход закономерностью или неожиданностью. Я на это не обратил внимания. Мысли «А куда делся Стогов?» у меня не возникало. Вот пока вы не сказали. Может быть, он понял что, то время ушло, пришло другое время, когда надо заниматься чем-то иным.
— В «Лихе» у вас арестовывают кота сотрудники таинственного «Управления Ч», а участковый говорит: «Правда ведь всегда безумна». Где проходит грань между абсурдом как литературным приёмом и абсурдом как частью нашей реальности?
— Для меня такой разницы нет и грани нет. Мне, скажем, после публикации повести, присылали новостные заметки про то, что где-то кота арестовали. Там, конечно, другие ситуации, в основном связанные с долгами, но всё-таки. Мир безумен. Правда безумна. Даже сейчас мы наблюдаем, как всякие конспирологические ещё недавно теории становятся правдой. Мне вообще кажется, что я пишу в основном совершенно реалистичные вещи, не используя абсурд, в качестве приёма. Может, слегка преувеличиваю. Нет, есть исключения. Повесть «Человеку плохо», скажем. Но там жанровая вещь. Я писал мистический хоррор.
— Вы записываете свои сны? Есть ли какой-то, который часто повторяется? Какой из них вам больше всего запомнился?
— Да, я их персонажам приписываю. Как раз самые интересные и впечатляющие. А те, которые запомнились… Лучше не буду рассказывать, чтобы никого не пугать.
И другое искусство
— Ваша проза очень кинематографична, поэтому неслучайно, что её экранизируют. Насколько вам близко видение Александра Ханта в фильме «Джекпот»? Такими ли вы замышляли персонажей? Удалось ли вам вписаться в съёмочную группу (вы ведь сами исполнили одну из ролей)?
— Александр идеально экранизировал мою повесть. О большем я и мечтать не мог. Он отлично подобрал актёров. Примерно за полгода до начала съёмок он показал мне пробы артиста Максима Стоянова на главную роль, и я подумал, что никого лучше найти невозможно. Переживал, что Максим по каким-то причинам не сможет в итоге сыграть, а никого другого я уже не представлял. Но он сыграл, слава Богу.
И важно, что съёмки были на Дальнем Востоке, там, где происходит действие. Даже живого тигра нашли для одной сцены. Он там не компьютерный. Я не ожидал, что меня позовут, сначала растерялся и чуть не слился. Но сам себе сказал: «Совсем дурак, что ли?» Когда ещё будет возможность сняться в кино по собственной книге? Может, никогда. Правда, взяли меня на роль не совсем уж по блату. Саша попросил записать пробы. Я записал. Отправил. Был одобрен. И полетел во Владивосток.
Кирилл Рябов и режиссёр Александр Хант / Кадр из фильма
Не знаю, удалось ли мне вписаться, кажется, да. Я там провёл три неполных дня. В первый день гуляли с Максимом Стояновым по городу и попивали коньяк. На второй день как раз начались съёмки, и я сыграл маленькую роль. На третий день просто смотрел, как снимают, а ночью улетел. До сих пор много впечатлений. Могу рассказывать об этом бесконечно. Я всех полюбил и подружился с Александром и Максимом.
— Егор Летов, Янка Дягилева, Александр Башлачёв — кто ещё входит в перечень ваших любимых музыкантов? Как вы относитесь к музыкальному творчеству Михаила Елизарова, например (видела, что вы его включили в «плейлист»)?
— Хорошо отношусь. У Елизарова такие весёлые и злые песни, а я люблю всё злое и весёлое. Музыкантов много, и все разные. Там и Klaus Schulze, и группа Pantera, Шнитке и какой-нибудь блэк-метал тут же, Rodriguez и следом Slayer. Никакого порядка, всё вперемешку. В музыкальных вкусах у меня полный кавардак.
— В одном интервью вы сказали: «С какого-то момента я иду по пути тоски и разочарований. Такова жизнь. Вначале ты принимаешь её с восторгом…, а потом пытаешься как-нибудь с этой планеты свалить». Литература для вас — это способ «свалить» или, наоборот, единственная возможность остаться?
— Наверное, я был не в духе, когда давал то интервью и решил как-то залихватски выпендриться, сказать что-нибудь эдакое. Хотя смысл в сказанном есть, конечно. Литература — и способ свалить, и способ остаться. Как будто парадокс. Но нет. Пока пишешь, сваливаешь. А как написал, ты уже опять тут, будто вернулся из долгого космического путешествия и жаждешь узнать, что случилось в твоё отсутствие. Да и не просто вернулся, а с какими-то артефактами, которые хочешь поскорее явить миру.
Фотографии из соцсетей Кирилла Рябова
