Ксения Власова: «Даже если всё рухнет, я буду рисовать»
В мире, где время сжимается до размера экрана смартфона, а искусство всё чаще превращается в цифровые коды, есть художники, чьи работы обладают редкой магией — заставляют время течь иначе. Именно такой мастер Ксения Власова. Стоит остановиться перед её холстом, и городской шум стихает, уступая место тишине, в которой слышен шёпот веков.
Её живопись — это мост между эпохами. На нём встречаются светотень итальянского Ренессанса, величие древнерусских икон, узоры народных промыслов. В её портретах современные лица, знакомые каждому из нас, обретают вневременную глубину — будто персонажи сошли со страниц старинных хроник, чтобы на мгновение заглянуть в наши дни.
За плечами Ксении — серьёзная академическая школа, но она не следует проторёнными путями. Она создает свой собственный художественный язык, на котором говорит со зрителем о вечном: о памяти, которую мы храним, о незримых связях, соединяющих поколения, и о тихой, но несокрушимой внутренней силе, что живёт в каждом из нас.
«В училище я была немножко маньяк в плане работы»
— Вы родились в маленьком городке Борисоглебске Воронежской области. И в детстве, наверное, у вас было не так много возможностей учиться живописи?
— Да, я родилась в Борисоглебске в самой обычной семье. Папа у меня водитель, дальнобойщик, а мама работала воспитателем в детском саду. В 2000-х годах она ушла в торговлю. В моём детстве мама много со мной занималась, мы играли с ней, рисовали.
Я училась в обычной школе и занималась в художественной. Не могу сказать, что у меня всё получалось суперхорошо, но мне нравилось рисовать, и я очень старалась. Педагоги всегда отмечали, что у меня хорошие работы, я участвовала в конкурсах, даже занимала призовые места.
После окончания девятого класса я решила поступать в художественное училище. В нашем городе такого не было, нужно было ехать в Воронеж. Мы с родителями поехали в Воронеж, а там мне не могли предоставить общежитие, нужно было снимать квартиру, а это было финансово сложно. И тогда мы стали выяснять, куда я могу поступить, чтобы дали комнату в общежитии. Появился другой вариант — Московское художественное училище прикладного искусства, которое тогда ещё носило имя Калинина. Сейчас это колледж при Московской художественно-промышленной академии имени Строганова.
— Это было в 2010-е годы?
— Да, в 2010 году я закончила девятый класс и переехала в Москву. Поступила в училище с четвёрками, и мне дали комнату. Там отделения живописи не было, поэтому мне пришлось поступать на художественную роспись. На роспись тогда все шли, потому что только там были занятия по живописи маслом, это считалось самым сильным отделением. Там была очень классная преподавательница — Людмила Михайловна Белая. Она вела у нас декоративно-прикладную композицию. Мы много изучали народные промыслы, например, северодвинскую роспись и другие…
— Вы и сейчас это используете в творчестве, да?
— Осознание того, что обучение там оставило какой-то отпечаток, пришло совсем недавно. До этого я просто не осознавала, что я делала. Потому что если посмотреть на мои композиции, они в основном декоративные, а не станковые.
Я только сейчас понимаю, что любовь к какому-то определённому цвету, к колористике, к чересчур сильной «цветноте», когда рядом появляются два сложных, ярких, насыщенных цвета, — это пришло из декоративно-прикладного искусства. Особенно из народных росписей, северных росписей, из икон. Просто потому что я на всё это часто смотрю, и меня это вдохновляет.
И тогда же, видимо, у меня сформировалась любовь к определённым цветам. Например, помню, у нас было задание — мы копировали северодвинские прялки. Нам дали старинную прялку или очень хорошую её фотографию. И вот мы сидели, наводили колера, и пока колер не будет определённого цвета, такого, чтобы это устраивало преподавателя, нас не отпускали. Могли целый день мешать один цвет. И мне кажется, что это смешивание колеров повлияло на меня: на выбор цвета, на композицию, на форму. Хотя в училище я писала по-другому: мне нравился импрессионизм, я очень широко писала, делала большой слой краски.
Выставка-коллаборация в отеле Vasilievsky Hotel
На последнем курсе я задумалась, куда пойти дальше. У меня был друг, с которым мы вместе учились, ходили на этюды, встречались. И мы решили, что надо получить высшее образование, потому что мы будем всю жизнь заниматься искусством. И, конечно, нам нужно поступать в академию имени Репина. Мы поехали в Питер, меня сразу поразила академия, был просмотр, развеска, которая там просто впечатляет. Ты заходишь в аудиторию — а там всё завешано работами студентов, и это очень круто сделано. Я сильно воодушевилась.
После этого я побывала в других художественных вузах, в Суриковском институте, но они на меня такого яркого впечатления не произвели. Я решила, что надо поступать только в Питер. Я поняла, что это моё, я это люблю делать.
Уже на четвёртом курсе училища начала готовиться, ездила заниматься к преподавателю в Подмосковье, он раньше работал в Абрамцевском художественно-промышленном колледже имени Васнецова. В то время я немного научилась писать без натуры, до этого я вообще не понимала, как это возможно. Этому нас не учили. Просто ставишь мазок, больше чувствуешь, меньше думаешь. Может получиться очень красивая живопись, но ты не анализируешь этот процесс, поэтому сам не очень понимаешь, как ты это делаешь. А тут пришлось наоборот — учиться думать и понимать, как написать это, как сделать это.
Я очень многому научилась за год: и композиции делать, и эскизы рисовать. У меня дипломная работа в училище была — шкатулка для украшений, лаковая миниатюра. После этого я ещё год вольничала, потому что не смогла сразу поступить в академию художеств, а потом сразу поступила, набрав 90 баллов за живопись.
— И там была ваша основная школа?
— Да. Рисовать я научилась в училище, на третьем-четвёртом курсе я очень много делала набросков карандашом. У меня до сих пор стоят огромные ящики с набросками, просто битком набитые. Это всё занимало много времени. В училище я была немножко маньяк в этом плане.
У меня была компания друзей, но часто бывало, пока друзья гуляли, я сидела одна и рисовала. И ты просто в какой-то момент становишься социально изолированным человеком. У меня такое было, потому что мне было неинтересно общаться с людьми.
«Ступени»
— Жизнь художника это отчасти предполагает.
— В принципе, у меня это до сих пор осталось, я не особо люблю куда-то ходить, привлекать к себе внимание. Лучше смотрите на картины, а на меня не надо смотреть!
В училище я могла встать задолго до занятий, в 5 утра, пойти в метро и просто стоять два часа и рисовать людей. Или ездить по кольцу и рисовать людей в вагонах. В том числе, за счёт этого я смогла поступить в вуз и научиться рисовать.
Умение же не от преподавателя зависит, а от самого студента. Если ты не работаешь, то какой бы прекрасный ни был преподаватель, он не может дать волшебную таблетку и сказать: «Вот так надо рисовать». И ты сразу стал рисовать. Так не бывает! Это как в спорте, например, в гимнастике, кто-то более гибкий, у него будет быстрее и легче получаться. Кто-то менее гибкий, и у него будет тяжелее идти.
Мне было тяжело. Я не считаю себя талантливой, мне всё тяжело давалось. Мне хотелось рисовать, мне это нравилось, но получалось только через преодоление, легко не было никогда. И сейчас не получается легко.
Чтобы чтоб получить результат, нужно что-то делать, работать, писать картины. Когда я не поступила в академию, я жила в Абрамцевском общежитии. Мне было, наверное, 19 или 20 лет. У меня как-то получилось договориться с начальницей, меня там поселили на лето, якобы я на пленэры хожу.
И тогда я была всё время одна, я там никого не знала, друзей не было, ко мне никто не приезжал, у меня не было родителей рядом, вообще никого. Даже нормального смартфона не было. Был кнопочный телефон, по которому я могла позвонить маме раз в неделю.
Помню, однажды я уснула, прямо рисуя за столом. И когда проснулась, почувствовала какую-то нереальную любовь к рисованию. Я поняла, что даже если я буду одна, вообще всё рухнет и всё будет плохо, я буду рисовать, и тогда мне будет хорошо. Сам процесс поддерживает и придаёт мне силы.
«К женской теме я обратилась интуитивно»
— Как у вас появилась женская тема, к которой вы сейчас часто обращаетесь?
— Это произошло ещё в академии, но я сделала не серию, а одну или две работы. Тогда часто не хватало времени, приходилось работать, заказы писать, надо было как-то зарабатывать. Из-за этого, естественно, я никогда не успевала делать много работ на просмотр. Получалось только три-четыре композиции.
Первая такая работа — «Сёстры». Я училась в мастерской у Хамида Владимировича Савкуева (академик Российской академии художеств, заслуженный художник РФ, работает в живописи, графике, скульптуре, создаёт иллюстрации к книгам и монументальные росписи — прим. ред). У нас упор был на композицию, и как раз тогда я начала искать свой стиль. И на третьем курсе у меня появилась серия с метро, которая основана на фресках, на произведениях Джотто и Пьеро делла Франческа.
Я в какой-то момент поняла, что в возрожденческом стиле соединяются сразу несколько аспектов, которые мне нравятся. Очень сложные, красивые цвета, декоративная композиция, где-то даже монументальная. И я открыла для себя этот стиль, смогла им по-настоящему проникнуться.
Мне очень хотелось переосмыслить это, и я сначала сделала серию: метро, город и несколько работ в этом стиле с идущими людьми. Тогда же появился эскиз с сёстрами, он был скорее как творческая работа, не для учёбы. Я просто дома рисовала на планшете. Когда у нас был просмотр по композиции, я всё это распечатала, принесла преподавателю, он увидел этот эскиз, спросил: «Это что такое?». Я говорю: «Это я для себя рисую». Он сказал: «Нарисуй большую картину на эту тему». И разрешил эту работу принести на просмотр.
Повторюсь, у меня долго не было осознания того, про что я делаю, всё получалось интуитивно: интуитивные образы, интуитивная энергия в этих образах, которую мне бы хотелось показать. И только впоследствии я поняла, как это можно развить дальше.
А с этой работой я участвовала в нескольких выставках, её оценили и мой преподаватель, Хамид Владимирович, и другие люди, мнение которых для меня очень важно.
«Сёстры» / «Ожидание»
— И сейчас вы активно продолжаете эту тему?
— Пока мне нравится эта тема. Я вижу, что можно ещё сделать. Уверена, что-то ещё появится, придут какие-то идеи.
— А идеи где больше черпаете? В классической западноевропейской живописи или всё-таки в русских традициях? Потому что я вижу и то, и то.
— У меня, наверное, получается эти объединять. Кроме картин Возрождения меня вдохновляет обращение к нашим традициям, например, старые фотографии крестьян. Я недавно ездила в резиденцию «Марьин дом» в Архангельске (дом-музей имени Марьи Дмитриевны Кривополеновой и арт-резиденция в деревне Чакола Пинежского района Архангельской области — прим. ред.). Там очень много альбомов с фотографиями северных крестьян, и они сразу натолкнули меня на какие-то образы.
Стиль и цвет я беру больше из возрожденческих работ, но есть и влияние древнерусских росписей, фресок. Сами идеи, образы и энергия в работах, это, скорее, из фотографий, может быть, документальных фильмов, видео. Фотографии очень простые — видно, что все серьёзны, позируют, но они всё равно несут важную энергию.
Недавно я поняла, что меня очень вдохновляют разные старинные русские обряды, мифы, сказки. Например, я делала работу с богатыршей…
— На ней в одном человеке половина мужчины и половина женщины, эта работа?
— Там не половина мужчины, это богатырша, она наполовину богатырь, наполовину невеста. Та половина, которая невеста — это традиционный пинежский свадебный наряд. Мы собирали материал, я изучала, как девушки выходили замуж. У них очень интересные свадебные обряды, из этого материала можно уже отдельную серию сделать. Но меня вдохновила былина про Настасью Микулишну, которая была поленицей, то есть она в полях сражалась наравне с богатырями-мужчинами.
Мы все знаем про мужчин-богатырей, но мало кто говорит, что были женщины-богатырши, которые сражались в полях с мужчинами на равных. И они могли их победить, убить. И ещё, если женщина победила мужчину, то могла выйти за него замуж. И вот эта работа, наверное, отражает переход из воинствующей женщины-богатырши в покорную невесту. Ещё это можно рассматривать как две грани женщины: одна половина сильная, а вторая — нежная.
«У нас всегда были суперсильные женщины, как мне кажется»
— Кстати, пока я шла к вам в мастерскую, я обратила внимание на названия улиц: улица Полины Осипенко, Валентины Гризодубовой, не очень далеко — улица Марины Расковой. Это же первые русские лётчицы, валькирии, которые летали наравне с мужчинами. А Раскова и Гризодубова сокрушали врага во время войны. Мне кажется, такое соседство очень символично!
— Я про это даже не задумывалась.
— Как вы относитесь к использованию феминитивов в речи? Когда женщины про себя говорят «авторка», «кураторка»…
— Мне кажется, что феминизм характерен больше для Европы и Америки, а не для нас. Там были домохозяйки, женщины, которые сидели дома, им реально нужно было отстаивать свои права. Если я рассматриваю жизнь поколений моих мамы и бабушки, я вижу очень сильных женщин, которым мужчины не так уж и нужны, которые от них не зависят, но просто не успевают ничего отстаивать.
Если мы возьмём русскую крестьянскую семью, там всегда была женщина, которая оставалась за главную, когда мужчины уезжали, она называлась большуха. То есть она была главнее сыновей и других мужчин. У нас всегда женщины были суперсильные, как мне кажется. Например, моя бабушка в одиночку воспитывала троих сыновей после смерти мужа, работала сама в поле, за домом следила, хозяйство вела. Конечно, это тяжело — быть сильной женщиной. Никто не говорит, что это легко, но это у нас в крови.
«Смотрящие вдаль»
— Возвращаемся к вам. Из Питера вы снова вернулись в Москву, да? Почему не захотели остаться?
— Мне предложили работу в колледже при Строгановке, где я раньше училась. В Питере у меня сразу такого предложения не было. Может быть, если бы я там осталась и подождала, поискала, оно бы появилось. Но мы с мужем решили переехать в Москву: отсюда ближе добираться до родителей. У меня родители остались в Воронежской области, у мужа — в Ярославле.
У многих моих знакомых есть такое предубеждение, что преподаватели мало зарабатывают. Они меня спрашивают: как ты живёшь? На самом деле, нормально. Если ты хороший специалист, ты же можешь ещё репетитором подрабатывать.
В целом у меня нормальная зарплата, которая складывается из ставки и доплат за то, что я в выставках участвую, за то, что студенты где-то принимают участие. Мне интереснее всего работать с более взрослыми студентами, третьим-четвёртым курсом, когда у них уже идёт обнажёнка, портрет… Меня очень интересуют портреты.
— Вот про портрет как раз интересно. У вас получаются немного условные женщины. Это ваше альтер эго или какая-то реальная женщина в основе?
— Скорее, это какой-то сложившийся образ. От меня там, наверное, какая-то энергия — в образе, во взгляде, мои внутренние ощущения. А так, в основном, это произведения эпохи Возрождения, Пьеро делла Франческа. Я этим вдохновляюсь, мне очень нравятся их спокойные, безэмоциональные лица. Я вижу в них глубокий смысл.
— Вижу, у вас на обратной стороне картин написано «холст, масло». Вы только маслом пишете?
— Маслом. Иногда темперой.
— Получается, по старинке, не акрилом?
— Я пробовала писать акрилом, мне не понравилось. Когда темперу накладываешь, её можно потереть мокрой тряпкой, она чуть-чуть протрётся, и получится живой материал. А если начнёшь тереть акрил, он просто плёнкой сходит. У меня не получилось эффекта, которого я добиваюсь в темпере.
В масле возможностей очень много, я всю жизнь маслом пишу. Ещё гуашь, кстати, очень хороший материал. Я сама не писала гуашью, а когда стала преподавать, стала студентам давать такие задания. На дизайне запрещают писать маслом. Акварель используют только на первом курсе, а потом — гуашь и темпера. Я всегда предвзято относилась к гуаши, а на самом деле, ей очень приятно писать, её можно размыть, в отличие от темперы, например.
А с акрилом что-то у меня не сложилось. Я им могу локальный фон сделать, могу валиком работать. У меня есть картина, я в ней градиент делала валиком от одного цвета в другой акрилом. Вроде ничего вышло. Но в целом акрил не люблю.
«Кто-то может постоянно меняться, чтобы попасть в тренд. Я не могу»
— Насколько для вас важна выставка в «Эрарте», которая пройдёт в августе?
— Для меня это масштабное событие. Мне пока нужно доделать работы, чтобы я была точно уверена, что всё сделано. Некоторые работы я даже буду просить у коллекционеров.
В прошлом году у меня много работ покупали, я думала: «Что я буду выставлять?». А этот год более спокойный в плане продаж. Но в этом для меня особых проблем нет, я преподаю, мне не хочется полностью зависеть от покупателя. Когда ты только художник, тебе нужно быть привлекательным для зрителя, ты волей-неволей начинаешь думать, а купят эту работу или не купят. Мне не нравится сама мысль о том, что придётся работать, исходя из того, что продастся, а что — нет.
— Нужно уметь подстраиваться под какие-то чужие интересы…
— Когда живёшь только за счёт продажи, всегда как будто на рынке стоишь и торгуешь, хотя ты в это вкладываешь свою душу, эмоции. Мне проще преподавать, так я могу заработать денег на то, чтобы снимать мастерскую, например.
Ксения рядом с работой «В поле»
Выставка в «Эрарте» — для меня это круто ещё и потому, что это первый музей, который я увидела в Питере, когда впервые там побывала. Мы думали, куда пойти, и «Эрарта» была открыта, проходила «Ночь музеев».
Мы туда пришли, там было какое-то дикое количество людей на всех этих этажах. Мне очень запомнилась постоянная экспозиция. Мне нравится творчество Вячеслава Михайлова (один из самых известных петербургских художников, особенность его работ — фактурная выразительность — прим. ред.), я всегда восхищаюсь, если вижу его работы. Когда я впервые там побывала, подумала: «Вот бы здесь когда-нибудь выставить работу». Прошло 13 лет — и вот у меня в этом музее персоналка. Я пока не осознала этого факта.
Когда мне кто-то говорит, что «Эрарта» — уже немодный музей, я отвечаю: «Да вы что? Там же есть такие крутые художники». Я не стремлюсь соответствовать моде.
— А в Москве через галереи продаёте работы?
— В Москве я обычно продавала сама, и я несколько раз участвовала в выставке «Трын*трава. Современный русский стиль» Элины Туктамишевой, Ирины Батьковой и Светланы Поповой. Через этот проект я продавала несколько работ. А в основном я сама продаю, мне покупатели пишут, как-то меня находят. Но, в первую очередь я, конечно, выставляюсь. Люди приходят на выставку, потом кто-то может подписаться, кто-то в интернете увидит картины. В конкретную галерею я пока не готова идти.
Мне кажется, что в современном искусстве есть определённые тенденции. А я за ними не слежу и не пытаюсь вписаться в тренд. Я вообще не готова вписываться в тренд, не хочется рисовать абстракции. Хотя я это умею, но если мне легко, то неинтересно. Мне интересно, когда сложно.
— Да, главное, мне кажется, найти свой стиль, а не копировать то, что сейчас востребовано. Себя найти, свою линию.
— Для меня, наверное, это так. Кому-то важнее быть в тренде, быть модным, тусоваться со всеми, продаваться. Ну, опять же, никто не гарантирует, что если ты сегодня модный, то останешься таким и завтра. Ты же не можешь бесконечно меняться, подстраиваться. Кто-то может, наверное, но я не могу.
У меня пока единственное, что меняется — появляются арт-объекты. Это уже большой шаг вперёд, честно говоря. Что я не только холсты пишу, а я ещё буду делать объекты, инсталляции, может быть, скульптура будет. Я пробовала керамику делать, мне нравится. Ещё хочется пойти учиться на ткача, потому что я понимаю, как свою идею можно донести в технике гобелена, в керамике, и как это будет по-другому звучать, по-другому смотреться. В общем, не исключаю, что что-нибудь другое буду делать, но всё равно это будет связано с тем, что я делаю сейчас. Я останусь собой, просто поменяется материал и техника.
Фото предоставлены Ксенией Власовой
