Иван Шипнигов: «Через пять лет писать жанровую литературу будет нейросеть. Нам останется автофикшн»
Есть писатели, чьи тексты хочется высокопарно цитировать, а есть те, с кем просто хочется говорить обо всем. Иван Шипниго́в — из вторых. В его прозе много жизни: не книжной, стерильной, а настоящей — с громкими разговорами на кухне, странными маршрутами, неловкостью первых свиданий.
Впрочем, без литературы тут, конечно, не обойтись. Иван — автор, которого критики назвали летописцем поколения, общающегося эмодзи и голосовыми сообщениями, а читатели считают своим парнем. Пять лет назад он громко заявил о себе романом «Стрим», написанным языком мессенджеров, и попал в шорт-листы «Национального бестселлера», «НОСа» и «Ясной Поляны», а затем получил «Московскую Арт Премию». За «Стримом» пришел «Непонятный роман» — еще более экспериментальный и более личный.
Но сегодня мы отложили в сторону премиальные списки и поговорили о не только о литературе, но и о вкусах, которые нас формируют, о любимой еде, согревающей в серые дни, о проблемах 30-40-летних и о том, как распознать в толпе того, с кем не страшно молчать.
– В одном из интервью вы признались, что у вас нет чувства юмора. Это вы пошутили? Человеку без чувства юмора трудно было бы написать такой веселый роман, как «Стрим».
– У фразы про отсутствие чувства юмора есть биографическая основа. Она родилась в беседе с замечательным критиком Константином Мильчиным. Мы с ним познакомились, когда он вел церемонию премии «Национальный бестселлер» в 2021 году. Он потом сказал в одном из выпусков «Наверное шоу»: «Удивительно, как такую веселую книгу мог написать человек без чувства юмора». Тогда, на «Нацбесте», мы стояли большой писательской компанией во дворике гостиницы, все шутили и смеялись. А я молчал.
У меня есть такая особенность, что в компании больше двух человек я ничего не могу сказать. Полная тишина повисла, я открываю рот, меня никто не хочет перебить. У меня есть невероятно удачная реплика, идеально подходящая к моменту, которая всех очарует. И вот только я набираю воздуха, чтобы сказать, и тут кто-то обязательно говорит: «А кстати, который час?» или «Кружку мне принесите». Это моя карма, я с ней живу. Поэтому в компании я обычно молчу.
Константин Мильчин подметил важную вещь: как различаются книга и человек. Вы можете смотреть на человека, и он может вам казаться неинтересным. А в книге он совершенно другой, искрящийся, обаятельный – и это еще одно доказательство того, что пишет не сам человек, а что-то свыше. Есть то, что раньше называли вдохновением, сверхспособность, которой у обычного человека нет. И когда он пишет, он ее приобретает.
Я считаю, что у меня блестящее чувство юмора, конечно же. Просто я не умею шутить специально, не умею конструировать шутки. Я замечаю что-то смешное и показываю пальцем. И это почти всегда относится к речи.
Я постоянно что-то слушаю, не выключаю ютуб вообще, речь журчит фоном весь день. Я совершенно не обращаю внимания на то, о чем там говорят. Но если там появляется какая-то ошибка, какая-то забавная несочетаемость, я сразу на нее обращаю внимание и говорю другим: «Смотрите, как смешно сказали». Вот такое чувство юмора у меня есть. Из этого и вырос «Стрим».
«Детство я вспоминать не люблю»
– Вы родились в поселке Бохан Иркутской области. Я по карте посмотрела, это исторически бурятская территория. Расскажите, пожалуйста, насколько бурятская культура проникла в ваше детство и как ваша семья оказалась на этой территории?
– Как семья там оказалась — это до сих пор непроясненный вопрос. Мне жена Соня постоянно говорит, что надо докопаться. Очевидно, что это исторически бурятские земли. Русские, видимо, туда переехали в ходе советского заселения Сибири. Там такие одноэтажные двухквартирные деревянные дома, которые разделены на две квартиры, и участки полностью симметричные.
В этом году мы провели половину июля в прекрасном отпуске в Бохане, куда я долго не мог собраться, потому что меня это очень волновало. Я студентом туда приезжал, мне это было непросто. А тут я не один поехал, а с женой Софьей и с ее сыном Серегой. Приезжаем, сидим дома: я, моя сестра Марина, жена, ребенок. И у меня взорвалась и сложилась назад голова. И я другими глазами на все взглянул.
Я говорю не про Иркутск, а про сельские территории. Они и бурятские, и русские. Мы такой суперэтнос из двух частей, цельный внутри. Допустим, возьмем Бохан, наша часть называется СХТ — по названию предприятия «Сельскохозяйственная техника». Это микрорайон Северный, он как бы русский. А есть микрорайон Южный, он же Комбикормово, по названию завода, он вроде бы бурятский. А сам Бохан, центр — перемешанный. И везде, идя по улице, встречаешь через раз русского, бурята, русского, бурята.
Моя старшая сестра Марина живет там, много ездит и общается с людьми. И она в последнее время подсела на бурятскую кухню. Она готовит это все, саламат (традиционное блюдо бурятской кухни из сметаны и муки — прим. ред.), какой-то жир с мукой, кровяную колбасу, мозги, печень. Я это не могу есть, а жена ест с наслаждением. И Серега тоже. А я вроде там вырос. Из бурятской кухни я люблю одно — позы.
– То есть буузы?
– По-бурятски буузы, а по-русски позы. Этимология там не очевидна, но по звучанию понятно. Поз я могу съесть 10 штук, 12, больше уже не получается.
Марина нам устроила лакшери-отпуск, все организовала, продумала. Мы ездили в Бурятию, на курорт Аршан, там горячие целебные источники. И потом на сам Байкал съездили. Заезжаешь в Бурятию, и начинаются Саянские горы и Тункинская долина. Она, как пишут в книгах, как доска, а по краям — Саяны. И вот ты едешь, и синие горы вырастают с двух сторон. Потом начинаются поля — зеленые, желтые. А по ним разноцветные коровы ходят. Представляете, синие горы, чуть волнистая равнина, зелено-желтая, и по ней ходят бело-рыжие и черно-белые коровы, и сверху еще километровые тени от облаков. Я бы сказал, что это пейзажи совершенно альпийские, швейцарские, но они круче, потому что наши.
Соня мне раньше говорила, что любит купаться в любой воде, она в Греции в декабре купалась. Но она не понимала, что в Байкале не купаются, там только в конце августа можно выбрать недельку очень жаркую, когда вода будет терпимая, чтобы в нее зайти.
Был один эпизод: мы кидали монетки в Байкал, чтоб потом вернуться. А Серега купил на свои деньги браслет, бурятские четки. Он очень радовался, надел этот браслет на правую руку, кидает монетку — и браслет улетает в Байкал. Ребенок рыдает, а мы с Соней лезем в воду. Заходишь в воду, и от ног идет пар, там вода один-два градуса, то есть температура почти нулевая. И ног просто не чувствуешь. Мы пошарили, ничего не нашли. Кроме того, на дне острые камни, но ты их не чувствуешь, потому что ноги по колено отмерзли. Мы ребенку потом купили другой браслет, все закончилось хорошо. Вот мы выходим и садимся, а ног не чувствуем. И я говорю: «Соня, теперь, надеюсь, ты точно поняла, почему в Байкале не купаются».
А детство я вспоминать не люблю, оно было тяжелое. Моя сестра Марина очень много сделала для того, чтобы оно было не таким тяжелым. Середина 1990-х — отец замерзает пьяный и умирает, конец 1990-х — мать умирает от рака, после долгой болезни. Мы остаемся втроем: я и две старших сестры. Марина — студентка, а мне 13 лет.
Я Соне жаловался, что нам есть было нечего в 1990-е. Она мне верно указала: «Это нам есть нечего было, а у вас огород был». Да, ты на нем горбатишься, но у тебя помидорка или огурец есть.
Еще стоит отметить особенность художнического мышления: художник ничего не помнит и все придумывает заново. И человек, который что-то пишет, точно все придумывает, у него ни одного реального воспоминания нет. Помню, в Бохане Соня спрашивала Марину, как оно было. А я помню основу события, но оказалось, что все наоборот, не так, как я думал. Я многое уточнил. Эта поездка заставила меня повзрослеть. Я перестал бояться своего детства.
Иван с сестрой Мариной
«В университете я был абсолютный троечник»
– Как мальчик из маленького сибирского поселка осмелился поступать в МГУ?
– А я не осмеливался и не поступал, у меня все готово было. До девятого класса я учился в школе в Бохане. Учителя хвалили меня за успехи по литературе, я много читал, любил писать сочинения. Отдельно со мной занималась Тамара Андреевна Першина, всегда буду ей благодарен. Возила меня в Иркутск к поэту, который разбирал мой сборник стихов (в девятом классе у меня уже был сборник стихов).
Марина узнала про Лицей-интернат №1 в Иркутске. В 1990–2000-е он гремел и блистал среди лучших лицеев России. Например, на нашем этаже жили призер международной олимпиады по физике, призер международной олимпиады по математике, победитель всероссийской олимпиады по географии, победители просто в каждой комнате.
Я поступал на гуманитарное. Экзамены были такие: какой-то диктант, я с ним справился, что-то по истории и сочинение — самое главное. И после сочинения ко мне пришли учителя литературы этого лицея, спросили: «Будешь у нас учиться?». Я спрашиваю: «А вы берете?».
(Но опять же, я сейчас придумываю, наверняка это было не так.)
Они говорят: «Берем». Я переехал, десятый-одиннадцатый классы жил в Иркутске, в общежитии, учился в этом лицее. Там я попал к самым лучшим учителям литературы, Людмиле Абрамовне и Анне Альфредовне. Людмила Абрамовна отправила меня на олимпиаду. Система олимпиад так устроена: ты побеждаешь в школьной олимпиаде, тебя отправляют на районную, в районной побеждаешь, отправляют на городскую, с городской — на областную, с областной — на Всероссийскую. И вот в десятом классе я еду на Всероссийскую олимпиаду и занимаю там второе место со вторым результатом.
Тут надо пояснить. Есть первый результат, самое большое число баллов, и следующий за ним могут тоже причислить к первому месту, а могут, например, третий или четвертый результат причислить ко второму месту. Но в том году было как-то жестко, и у меня был второй результат и второе же место.
И в одиннадцатом классе я тоже поехал «на Россию» и занял первое место с первым результатом. То, что называется чистая победа. Это было самое лучшее время: мне 17 лет, я учусь в хорошем лицее, вокруг меня люди, похожие на меня по складу, с которыми можно поговорить о Ходасевиче, о чем угодно. Это было абсолютное счастье.
Про то, как я готовился к олимпиадам, нужно рассказать отдельно. В начале женского корпуса был изолятор для тех, кто заболел чем-то инфекционным, небольшая комнатка. Мне выделили этот изолятор и разрешили там делать все, что я хочу, в любое время суток. Можно было всю ночь сидеть, читать, готовиться. Естественно, изолятор стал перевалочным пунктом, куда прибегали мои одноклассники. Мы там вечером отсиживались и ночью бежали к девочкам, которые нас ждали. Мы сидели опять же всю ночь, говорили обо всем.
Я помню, приехал после победы на олимпиаде, и меня на крыльце подхватили, понесли на руках, подкидывали, как рок-звезду, потому что первый результат «на России» — это действительно круто. Олимпиада давала и сейчас дает право на поступление в вуз без экзаменов. Я прикинул, куда я хочу пойти, и выбрал филфак МГУ.
У меня есть еще одна особенность. Я не могу сдавать экзамены. Если меня спросят, допустим, «назовите три произведения Толстого», я не смогу ответить, потому что я воспринимаю экзамен как ситуацию осуждения. То есть ты уже осужден, экзамен уже провален, и надо перенести некое порицание. Поэтому все зачеты я сдавал с третьего раза, а все экзамены, даже по Серебряному веку, со второго раза на тройку. Я абсолютный троечник.
Зато мне нравятся олимпиады. Когда я учился в одиннадцатом классе, был 2005 год, юбилей Победы. Нужно было проанализировать прозу, проанализировать стихи и выполнить историко-культурное задание. Я его помню: составьте сборник произведений лейтенантской прозы и напишите к нему предисловие. То есть ты сначала составляешь в голове сборник, потом пишешь к нему предисловие. Такие задачки я люблю. Вот так я попал без экзаменов на филфак и, собственно, оказался в Москве.
– Вы были там одним мальчиком? Я тоже на филфаке училась, у нас был один мальчик на курс. А у вас?
– У нас было невероятное количество мальчиков на курсе, по моим ощущениям, примерно четвертая или пятая часть. У нас в группе было восемь человек, из них трое парней. Один потом ушел, но нас двое осталось. Наверное, тогда филология перестала считаться женским занятием. Когда говорят, что мужчина-филолог — не филолог, а женщина-филолог — не женщина.
«Я сел и нарисовал чудо в конце романа»
– После окончания филфака вы пошли работать по образованию или какую-то другую работу искали?
– В дипломе у меня написано «преподаватель русского языка и литературы». Идти в школу я никогда не хотел. Хотя те, кто пошел в школу, рассказывали, что зарплаты тогда стали неплохие, это было начало 2010-х.
Я всегда был по складу и по роду занятий корректором, поэтому пошел работать корректором в газету. И сейчас я волнуюсь, представляя газетную полосу, которую можно править. Там немного денег, это монотонно, но это то, что я могу делать безусловно, не приходя в сознание.
Я работал корректором в разных изданиях. Это была скучная, бедная жизнь. 25 лет, съемная комната, зарплата 30 000 рублей до вычета налогов. Потом я устроился корректором в издательство корпоративной прессы, и наша специалистка по внутренним коммуникациям Оля, всегда ей буду благодарен, заметила: ты прикольно пишешь, почему ты не хочешь поработать корреспондентом? Я очень хотел поработать корреспондентом.
А потом почти на десять стал главным редактором целого издания — новостной университетской газеты МГТУ имени Баумана. Я очень любил ее делать. Я хотел, чтобы она не была тем, что называется многотиражка. У меня была команда: замечательные корреспонденты, Елена Ивановна, самый профессиональный журналист, которого я знаю, и дизайнер Миша, по которому я скучаю. Мы старались, чтобы газета выглядела как стильное современное издание, и многие ее хвалили.
С 2023 года я работаю в одной из крупных компаний тренером искусственного интеллекта.
– А роман «Стрим» когда у вас вышел?
– «Стрим» был написан в конце января 2021 года, а вышел, по сути, когда попал в длинный список премии «Национальный бестселлер», на который меня выдвинула режиссер и писатель Глаша Набатникова. «Стрим» разошелся в рукописи — забытое ныне счастье писателя. Первая книга, ее сразу подхватили, обсуждают, ругают, спорят. А напечатана она была в издательстве «Лайвбук» в конце лета 2021-го.
Я хорошо помню тот день, когда начал писать «Стрим», это было 11 апреля 2018 года. Я расстался с девушкой из Тиндера. В тот день она приехала и отдала мои вещи. Я куда-то пошел, дошел до мусорки, выбросил вещи, которые она привезла, в прострации вернулся домой. Бросил рюкзак. Сел и начал писать — все, что у меня накопилось за много лет.
– И сразу пошел этот своеобразный язык?
– Да, только перед этим я 10 лет читал интернет и был очень раздражен тем, что люди как будто не учились в школе, не видели книжки и не знают, где ставится запятая.
– Про «Стрим» уже было много всего сказано, мне он показался забавным, интересным. Но немножко натянутый финал, слишком добрый, как мне кажется. Это редактор попросил?
– Нет, меня никто не просил. Просто, когда я его дописывал, в декабре 2020 – январе 2021 года, я встретил Соню, и моя жизнь изменилась. Мы-то тогда не знали, что это был конец хорошего времени. Мы думали, что это только начало. И вот декабрь, январь, везде гирлянды, снег, огни. Настроение было праздничное, новогоднее, хотелось чуда. Я сел и нарисовал в конце чудо, где все хорошо.
«Я очень тревожный человек, а Соня твердо стоит на земле»
– Про Соню вы много говорите, я знаю, что она детская писательница Софья Ремез. Как вы уживаетесь? Насколько двум творческим людям сложно вместе?
– Соня была детским писателем, но возьму на себя смелость сказать, что стала взрослым в том числе из-за моего влияния. Недавно мы гуляли, и она призналась, что свои формальные эксперименты она взяла у меня. Я ответил, подняв палец: я указал путь. У нее осенью в Редакции Елены Шубиной выходит новая книга — автофикшн «Не страшно и не больно». Спойлерить не буду, но это очень личная книга.
Вы спросили, как два творческих человека уживаются вместе. Конечно, творческий в нашей семье я. Творческий в плохом смысле, к тому же у меня смешанное тревожное и депрессивное расстройство. Я легко впадаю в уныние, в апатию. Лечь лицом к стенке — это очень мое. Но Соня твердо стоит на земле, она оптимист. И она мне часто говорит: «Просто надо взять и сделать». А так как основа у меня здоровая, крестьянская, Соня мне помогает. Я встаю и начинаю делать, и мы как-то уживаемся.
В бытовом смысле как раз интереснее всего. Мы придумали очень современную форму брака, которая сейчас все больше распространяется: мы живем так называемым гостевым браком. У нас две квартиры, и мы половину недели проводим каждый у себя, потом я приезжаю к ней, она приезжает ко мне. Но нам повезло, у нас есть две квартиры.
До этого я 10 лет снимал квартиру возле Бауманки, где я работал. Там было 15 минут от дверей до дверей пешком. И мне Соня потом объяснила, что я жил типичной жизнью писателя из французской мелодрамы: у меня была мансарда, я жил бедно, но я жил в центре с видом на сияющий купол Елоховского собора и писал роман. Там табличка: «Июня 8 дня 1799 года въ храмѣ Богоявленiя Господня въ Елоховѣ крещенъ А.С. Пушкинъ». Я потом решил креститься, и меня крестили тоже в Елоховском соборе. И день рождения у меня в один день с Пушкиным.
Я 10 лет жил такой бурной жизнью, у меня было много романов, драм. Я там закончил свою первую книгу, у меня было все, что должно быть в юности. А потом встретил Соню, все устаканилось. Я переехал в очень спальный район, тут уныло. Мне 39 лет, у меня растет живот, я работаю на работе, получаю зарплату. Взрослая жизнь.
– Какие у вас любимые места в Москве? Где любите бывать?
– Люблю места, где я жил. Это метро «Университет», где я учился, и метро «Проспект Вернадского», где я жил в студенческое время. Там все зеленое, а небо синее. Там даже воздух какой-то синий.
Дальше — Бауманская и все, что прилегает к ней. Можно от Бауманской выйти по Старой Басманной через Земляной вал, и дальше будут Красные ворота, Мясницкая, и там центр, а по краям всякие переулочки. Москва восхитительна везде. Я никогда не смогу отсюда уехать, я обожаю каждый камень здесь.
«Скоро единственной человеческой литературой останется автофикшн»
– Ваш «Непонятный роман» некоторые исследователи назвали прощанием с юностью поколения тридцатилетних. Насколько вам было комфортно работать в жанре автофикшн?
– Это очень откровенная вещь.
«Стрим» я могу переслушивать сколько угодно. Я очень люблю все, что делает аудиоиздательство «Вимбо». «Стрим» — это их хит, они сделали классный спектакль. Я могу слушать его на колонке, не думая, что это мое. Это просто прикольная уютная вещь, которую хорошо слушать фоном.
А «Непонятный роман» не могу. Я хотел вывалить все, но дошел до середины, и мне стало настолько некомфортно, что я закруглил и завершил его.
Слово «автофикшн» уже всем надоело, но как тип литературы он становится единственно возможным сегодня. Раньше я много говорил, что классический фикшн устарел по стилистике. Нельзя уже писать: «гордо сказала Мария, перебирая свои тонкие волосы». Но сейчас мне стало очевидно, что там не только стилистика обвалилась, а сам принцип устарел, как старое здание рухнуло, и ничего не осталось.
Я написал «Стрим», идеальный роман, который нравится всем. Потом написал «Непонятный роман», который нравится многим, но не мне. Потом мы с Соней написали «Городскую штучку» (повесть для подростков — прим. ред.), которая во многом предвосхитила нашу поездку в Бохан. То есть мы оказались внутри «Городской штучки», когда приехали на мою родину. («А как включается баня?») Сейчас я не знаю, что писать.
Автофикшн не хочу, не понравилось мне. И, думал, попробую написать что-то жанровое, увлекательное, например, чистую комедию. Я сразу скажу, это самая сложная задача для писателя. Написать непонятное, изобрести собственный жанр и налепить, чтобы все было наоборот, это легко. А написать традиционный жанровый текст сложно.
Сейчас я работаю тренером искусственного интеллекта. Несколько лет назад нейросети стали пытаться писать художественную литературу. Причем они могли только совсем унылое фэнтези: «Эндрю склонился, разглядывая депрессанта. Аманда заметила, что он шевелится. «Кажется, они уже здесь», — прокричали они». Так нейросети тогда писали, очень убого.
И потом проходит два года, и я вдруг понимаю, что ИИ уже пишет жанр, как-то криво, но пишет. А я нет. Но я, во-первых, человек, а во-вторых, писатель. А он — ИИ, и он пишет. Плохо, криво, но пишет. А я не пишу никак. И я понял, что ИИ будет все лучше и лучше, и нет никакого смысла писать формульную литературу. Еще пять лет, и ИИ будет писать жанр не хуже людей, потому что куда уж хуже. И поэтому единственной человеческой литературой останется тот самый автофикшн.
Автофикшн — это то, что нельзя придумать. Придумывать книжки уже не надо. Придуманные книжки скоро будут выпекаться за 10 минут, как говорится, без смс и регистрации.
Хочу привести несколько примеров тех книг, которые мне понравились. По форме это абсолютный фикшн. Я очень люблю прозу Романа Сенчина. Новый роман «Поминки» я начал читать как раз в Бохане. У нас там Восточные Саяны, у него — Западные (Роман Сенчин родом из города Кызыл Республики Тывы — прим. ред.). И он много страниц описывает, как герой ходит по огороду. Надо собирать клубнику, но сначала нужно прополоть, повыдергать хотя бы самую большую траву. Но нужно сначала кое-то поправить, а для этого найти мастерок. А где же мастерок? И так далее. И так он ходит по огороду буквально весь день. Мне это очень понятно: в деревне, в огороде дела не заканчиваются никогда. Это тот самый автофикшн, который не придумаешь. Ни одна нейросеть не может описать, как человек ходит по огороду, берясь то за одно дело, то за другое.
Роман Сергея Шаргунова «Попович» — тоже по форме абсолютный фикшн. От него ждали большого романа и вот дождались. Сергей Шаргунов — уникальный человек. Как Гоголь говорил про Пушкина: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет». Вот такой Шаргунов. Он рожден быть писателем, он художественная натура. Но при этом он деятельный человек, он кажется предназначенным для того, чтобы строить работающие проекты и процессы.
С 2020 года он смог построить Ассоциацию союзов писателей и издателей России (АСПИР). К сожалению, сейчас она перестала существовать, и это стало главной болью для нашей профессиональной литературной сферы. До этого исторически долго не было работающей писательской организации, и вот она появилась. Причем поучаствовать в ней мог каждый, независимо от политических взглядов, пристрастий, эстетики, буквально каждый, кто держится вертикально и говорит членораздельно, мог прийти и поучаствовать. Мне кажется, если бы эта организация продолжала работать, у нас могла быть совсем другая жизнь, другая литература.
А роман Сергея Шаргунова «Попович» — это авантюрный приключенческий роман про блудного сына. Но это еще и невероятно смешно написано.
Есть такая сцена: подросток включает первое попавшееся видео для взрослых, и оно ему, как всякому подростку, сразу нравится. Там «толстая негритянка с черничными губами». И я думаю: почему с черничными? Черничного цвета? И вспоминаю, что Сергей Шаргунов — это же одесская школа, Катаев, метафора. И эти черничные губы не пухлые, томные, лиловые, как другой бы написал. Во-первых, они черничного цвета. А во-вторых, они такого же «вкуса», как будто она только что ела чернику. И вот эта метафора и создает вожделенный для мальчика-подростка образ.
И третий пример — традиционно мой любимый Кирилл Рябов с новой книгой «Пьянеть».
– Я тоже очень люблю всё, что пишет Кирилл.
– Я абсолютный фанат Рябова. «Пьянеть» — это тоже автофикшн. В рассказе «Трезветь» чистый Булгаков: человек с чертом на спине идет, его никто не видит, а он падает, и кажется, либо у него судороги, он не может идти, либо он пьяный. Но это тоже автофикшн, это тоже не придумает никакая машина.
Еще из поколенческих писателей мне близка Вера Богданова. И ее роман «Царствие мне небесное» тоже можно отнести к автофикшну, потому что такой сюжет нельзя выдумать.
Поэтому я предлагаю всем такой план: кому хочется гарантированного удовольствия, есть уютный детектив и другие жанры, еще пять лет подождите, и машина будет делать их лучше человека. А себе оставим такую литературу, которую нельзя придумать. Давайте оставим себе алкогольного беса, толстую негритянку с черничными губами и книгу, где герой половину действия ходит по огороду.
«Готовить я люблю, а есть — все меньше и меньше»
– У вас в обоих романах, которые я читала, довольно подробное описание еды. Что вы любите есть и любите ли готовить сами?
– Готовить я люблю, но у меня очень простая деревенская готовка: порезать тонко картошку, сверху положить какое-то мясо, курицу и поставить все в духовку. А потом открыть банку огурцов или помидоров, вот это база для меня. Еще люблю лапшу и часто с ней экспериментирую.
Да сейчас про еду нечего особенно сказать, мы в очередной раз решили худеть. Поэтому есть в последнее время люблю все меньше и меньше, особенно после того, как съездил домой, поел поз. Бурятские позы готовятся из тонкого теста, больше похожего на хинкальное. А домашние, как Марина делает, из толстого теста, и мясо там более сочное, сладкое. Это я приготовить не смогу, поэтому это самое вкусное.
Бурятские позы (буузы)
«У нас чувствительное поколение, у которого сложно с реализацией себя»
– Вы родились в 1987 году. Как вы можете охарактеризовать свое поколение?
– Когда начинаешь думать о поколениях и четко их различать, это и есть признак зрелости. То есть, когда тебе двадцать лет, тебя вообще не волнуют поколения.
С одной стороны, есть поколение 40+, это те, кто, условно говоря, помнят пионерский галстук. Сергей Шаргунов оттуда, и Соня психологически скорее к этому поколению принадлежит. А, с другой стороны, есть ранние зумеры, которым сейчас по 20–25 лет. Наше поколение — между ними.
Мы чувствительные, ранимые и тревожные, то есть почти как зумеры. Плюс опять же, нужно помнить, мы живем в удивительное время. Это я могу сказать как человек, увлекающийся антропологией. Время очень быстрого и заметного увеличения продолжительности жизни. Жизненные цели и задачи у нас не меняются с австралопитековых времен. Но жизнь все больше растягивается: от 15 лет австралопитека до 85 лет сейчас. В нашем поколении 15-летний человек считался подростком. А современный 15-летний человек, он кто? Он ездит на мотоцикле, ходит на танцы, курит, хамит, матерится, дерется, как мы? Нет, он не такой, он еще ребенок и станет подростком к 20-22 годам.
Психологически мы почти как зумеры, а выглядим как сорокалетние: здоровые, уверенные люди. Но чуть что, мы сразу ложимся лицом к стенке, начинаем плакать. Поколение наше могло быть очень успешным, потому что оно было не очень травмировано. У нас не то чтобы травма, просто мы, как я в «Непонятном романе» написал, успели пожить в то время, когда еды может не быть. И поэтому, когда денег на карточке нет, в магазине нет чего-то привычного, это сразу вызывает у нас тревогу. У меня, например, всегда полный холодильник еды, она портится, я ее выбрасываю и заново туда загружаю.
Зумеры, к счастью, уже не могут представить, что еды может не быть. Мне сестра про свою дочь рассказывала: «Купи вот это». «Не могу, денег на карточке нет». «Другую тогда возьми».
Мы поколение тонких и чувствительных, но при этом все-таки амбициозных и деятельных людей. Хорошее у нас поколение, но с реализацией наших способностей есть сложности.
Фото: Софья Ремез
