Мария Фернанда Ампуэро. СТРАСТЬ
Произведения латиноамериканской писательницы Марии Фернанды Ампуэро пока не переведены на русский язык. Этот рассказ — первая попытка донести её короткую, мощную, ёмкую прозу до российского читателя. Рассказ вошёл в сборник «Петушиные бои» (Pelea de gallos). Перевела Дарья Рыкова.
Свернувшаяся калачиком на земле, ты похожа на узел, который забыл какой-то нищий, оставив без страха, что украдут, — ведь в этом грязном мешке нет ничего ценного. Это ты. Пыль, что вздымают сандалии толпы — толпы, бегущей глазеть на представление, — покрывает тебя с головой. У тебя во рту песок, а острый камень впивается в грудину. На тебя наступают. Ты не двигаешься. Голодный, дикий пёс обнюхивает тебя. Ты не двигаешься. Ты думаешь о ядах, о горьких смертоносных кореньях, об острых клыках пустынных змей, которых ты доила столько раз, ты думаешь покончить со всем быстро.
Ты знаешь, единственное, что ты знаешь, — что не сможешь жить без него. Чего ты не знаешь и никогда не узнаешь — любил ли он тебя. Это знают лишь те, кого хоть раз любили. Ты не из таких. Твоя мать ушла, оставив тебя сопливой, тощей и голой. Мокрым зверьком у двери дома твоих деда с бабкой.
Она пошла по мужикам, шептались в деревне. Они называли её тем словом, которое позже — не намного позже — стало и твоим, облегало тебя, как платье в обтяжку, заразило тебя, как болезнь. Ты не знаешь и того, что твоя мать хотела спасти тебя от самой себя, от того, что ты унаследовала и что так похоже и на благодать, и на проклятие.
Первое пророчество, которое сбылось в тебе, было: «Ты — вылитая мать». Тебя били, чтобы ты не была похожа на мать, и в то же время кричали: ты — вылитая мать. Однажды ночью, тебе, наверное, было лет двенадцать, тринадцать, ты задержалась, возвращаясь после своего любимого дела: собирала коренья, травы и цветы, чтобы потом сварить их, растолочь, смешать и посмотреть, что получится. Ты бежала назад с полной сумкой, взбивая пыль сандалиями, запачкав подол юбки, и люди, видевшие, как ты пробегаешь мимо, потная, запыхавшаяся, качали головами, словно говоря «бедняжка», словно говоря «вся в мать».
Она, твоя бабка, и он, твой дед, избили тебя так сильно, что ты оглохла на правое ухо и до сих пор хромаешь. Розгой из лавра — той самой розгой из лавра — они исполосовали твою спину, ягодицы, твою маленькую грудь, пока клочья плоти не повисли, как с недочищенного апельсина.
Они орали, орали и хлестали, хлестали. Их тени в свете огня казались разъярёнными великанами. Ты закрыла глаза. Ты свернулась клубочком на земле, сжала серый камень, что мать оставила тебе на шее, и сказала про себя: «пусть убьют — или я им покажу».
Но они не убили тебя.
Ты проснулась до рассвета, захлёбываясь собственной кровью. Сплюнула и, преодолевая мучительную боль и рвоту, сумела сесть. Медленно, очень медленно, ты покрыла каждую из своих ран примочками и обмотала их тряпьём. Подошла к своей сумке, нашла чашу и там, в темноте, смешала в ступке несколько трав и кореньев с каплями жидкости, что желтела при лунном свете. Твои глаза, тоже желтые, засветились, как у кошки.
Никто этого не видел.
Ты поставила чашу со смесью на огонь, прошептала несколько слов — они звучали как песнопение, как молитва, как заклинание — накрыла ладонью серый камень, собрала свои вещи и ушла.
Когда нашли твоих деда с бабкой, они были сухими, обезвоженными, закостеневшими, как те мёртвые змеи, что иногда попадаются на дорогах. Нашедшие их говорили, что они были коричневыми, что глаза их вылезли из орбит, а рты разинуты не по-человечески широко. Нашедшие их говорили, что они выглядели так, будто умерли от ужаса.
Твой след потерялся на долгие годы. Ещё одна потерянная девочка в мире потерянных девочек. Одни говорили, что ты прибилась к кочевникам и бродишь по деревням, танцуя и показывая грудь за монетку. Другие уверяли, что ты убила каких-то мужчин, которые хотели отнять у тебя кулон — камень — твоей матери. Третьи были убеждены, что ты умерла от проказы, растерзанная и одинокая. Что кто-то, кто знал кого-то, кто знал кого-то, видел, как ты умираешь в лепрозории, запертая в темнице с другими убийцами, танцующая голой для похотливых мужчин.
На самом деле, твоя жизнь никого не волновала, и все хотели знать только одно: какого дьявола ты сделала с дедом и бабкой, что они проснулись сухими, как ветки? Тебя тоже начали называть по-другому, как и твою мать, а твоим именем пугали детей.
Однажды ты услышала, что там, на той проклятой земле, куда ты клялась никогда больше не ступать, есть человек, с которым тебе нужно встретиться. Ты никогда не сможешь точно сказать почему, но тогда ты разрушила всё, что строила долгие годы. Прошла километры, стоптав сандалии в лохмотья, и прибыла на рассвете, босая, со спутанными волосами, обожжённой кожей.
Он, казалось, ждал тебя. Он попросил таз с чистой водой и опустился на колени, чтобы почти с женской нежностью омыть твои израненные и грязные ноги. Ты никогда не сможешь точно сказать, почему — может быть, потому что это был единственный акт нежности, проявленный к тебе (о дитя побоев, дочь жестокости, принцесса ночей, что заканчиваются ранами), — но в то мгновение ты решила отдать ему свою жизнь, делать всё, что он захочет, что угодно, быть глиной в его руках, его рабой.
Он спросил твое имя и повторил его с такой сладостью, что ты пролила первые слёзы, твои слёзы, которым суждено было стать легендой. Тогда он протянул руку, вытер твои слёзы и сказал — да, тебе не померещилось, он сказал, что любит тебя.
Он сказал: «Я люблю тебя».
Обратного пути не было. Сироты, униженной, избитой, калеки, полоумной, шлюхи, убийцы, прокажённой больше не существовало — никогда больше не будет. Ты была перед ним. И перед ним ты была необыкновенной женщиной. Лучшей из женщин.
И если собака, существо недалёкое, верно следует за тем, кто гладит её по голове, как же ты могла не последовать за ним хоть и в самый ад? Как же ты могла не сделать невозможное, чтобы он стал счастливым, чтобы помочь ему исполнить обещания? Вот так, как благодарная собака, ты сидела у его ног, глядя на него, слушая его в упоении, безумная от любви, словно из уст его исходили виноград, мёд, жасмин, птицы.
Иногда, когда он рассказывал сладкие свои истории о рыбаках и пастухах, ты сжимала свой серый камень на груди, и появлялись двадцать, тридцать, сорок человек, которые слушали его, как и ты: с детской преданностью, словно он был волхвом, словно из его рта лился мёд и вылетали птицы.
Ты знала: это делает его счастливым.
Вдруг за ним стало следовать много народу. Он изменился. Его рассказы стали откровениями, его истории — заповедями. Он начал говорить о вещах, которых ты не понимала, которых никто по-настоящему не понимал, волшебных, священных, возможно, даже кощунственных. Тебе до этого не было дела.
Другие уже не позволяли тебе прикасаться к нему — разве что к хитону, сандалиям — и он уже не так часто и не с такой настойчивостью навещал твой шатёр. Ты цеплялась за запах этого пустынного человека, который не выветривался с твоего платья, который ты ощущала всем телом. Запах, от которого ты трепетала до последней секунды своей жизни. Он был твоим, посланным с небес, как говорил теперь, но твоим. И ты была его. Вот почему ты сжала камень у себя на шее, когда на той свадьбе закончилось вино, вот почему ты заставила рыбу и хлеб появиться там, где были лишь камни и песок, — потому что в одиночестве ты научилась повелевать водой, камнями, песком.
Вот почему ты, никем не видимая, нанесла мазь на незрячие белки нищего, который открыл их и сказал: «чудо», и потом спряталась в гробнице другого человека, чтобы наполнить его мёртвые лёгкие жизнью — призывая силы, которые не должна была призывать, смерть есть смерть, но стало уже слишком поздно отступать — и ты заставила труп подняться, пойти, и того человека увенчали славой.
Но ты не позволила бы этому случиться. Не позволила бы ему умереть. Нет: не позволила бы ему дать себя убить. Ты не собиралась этого допускать. Ты пыталась остановить его, рассказала ему о мази, о камнях, что были едой, о вине, что было водой, о белых незрячих глазах нищего, о ходячем мертвеце, о камне на твоей шее, о силах, которые ты призывала, намного более могущественных, чем ты и он. Но он не верил тебе. Он оттолкнул тебя от себя — грубо — и ты упала, и с земли ты взглянула на него и увидела бога. Этот человек был твоим богом. И ты назвала себя лгуньей, назвала себя обманщицей, назвала себя сумасшедшей, а он сказал тебе:
«Сгинь с моих глаз, женщина».
Если собака остается у двери того, кто бросил ей корку хлеба, и скалит клыки, готовая разорвать любого, защищая его, то как же ты могла не защищать его даже от него самого, от его собственных убеждений?
Потому в день, когда его увели и творили с ним все эти ужасы, ты сжала камень, и небо заволокло тучами, пока оно не стало массой серой лавы, и твои рыдания — да, твои рыдания — заставляли людей за тысячи миль плакать, роняя слёзы в похлёбку, плакать, занимаясь любовью, возделывая землю, стирая одежду в реке, видя сны.
Когда его голова безвольно падает на грудь, ты сворачиваешься клубком, и люди наступают на тебя, и дикий пёс обнюхивает тебя, и ты думаешь о ядах и хочешь умереть прямо здесь, но вместо этого просто начинаешь плакать. И твоё горе, источник живых слёз, образует лужу, в которой ты мочишь своё платье, словно саван, и, обнажённая, никем не видимая, ты пробираешься в гробницу, куда через несколько часов положат его тело: измождённое, окровавленное, мертвее мёртвого.
Прижавшись спиной к холодному камню, бледная, умирающая, ты видишь, как он поднимается, и улыбаешься. На его шее твой серый камень — он носит твою силу, твою кровь, твою мощь. Свет, что заливает гробницу, когда он отодвигает валун, позволяет тебе увидеть его в последний раз: божественно прекрасного, невероятно любимого.
Он смотрит на тебя — ты почти уверена, что он смотрит на тебя — и с последним вздохом — умирая — ты говоришь ему что-то, зовёшь его, протягиваешь руку. Слово «любовь» виснет с потолка, как сталактит. Но он продолжает идти навстречу своим фанатичным последователям, которые кричат, которые бросаются на колени в песок, которые от счастья закрывают лица руками.
И он никогда не оглядывается.
Автор текста — Мария Фернанда Ампуэро, писательница из Эквадора, последние 20 лет живущая в Мадриде. В 2018 году она прогремела со сборником рассказов «Петушиные бои» (Pelea de gallos), который был признан одной из лучших книг года по версии испанской редакции The New York Times и принес ей репутацию мастера современного латиноамериканского хоррора. Её творчество, исследующее темы насилия и социального неравенства, заслужило сравнения с произведениями Марианы Энрикес и Агустины Бастеррики, а сама писательница в 2012 году вошла в сотню самых влиятельных латиноамериканцев Испании.
