Верить, учиться и не сомневаться в выбранном пути: правила жизни Любови Золотовой
Она знает толк в звуках и тишине. Как звукорежиссёр Любовь Золотова привыкла слышать то, мимо чего большинство из нас проходит: едва уловимый шум, атмосферу комнаты, вздох между словами. Её работа — превращать хаос звуков в гармонию. Но самая сложная и важная партитура в её жизни не имеет отношения к микрофонам в студии. Она сложилась из двух голосов — голосов её сыновей: старшего Фёдора и младшего Пети, у которого ДЦП.
Когда врачи озвучивают этот диагноз родителям, они часто говорят об ограничениях. Любовь выбрала другой путь — она стала искать возможности. Не бороться с состоянием, а научиться в нём жить. Творить. Смеяться. Петь. Спустя несколько лет она уверена: особенность развития ребёнка — это не приговор, а просто другой способ находиться в этом мире.
Но как оставаться собой, когда каждый день требует быть сильной? Где найти ресурс, чтобы совмещать профессию, материнство и не потерять ту самую лёгкость, которая так нужна детям? И что остаётся за кадром, когда гаснут софиты и выключаются микрофоны?
Сейчас Любовь и её муж Иван проводят сбор на операцию для Пети. Ему необходимо собрать крупную сумму, 8,5 миллиона рублей. Эта процедура крайне важна для того, чтобы мальчик смог пойти сам и сделал скачок в развитии. На сегодняшний момент больше 6 миллионов уже собрано, это внушительная цифра! Но нужно ещё почти 2,2 миллиона, чтобы Петя приблизился к своей мечте.
И Любовь верит: всё у них получится!
«Чтобы занести пианино, пришлось разбирать стену»
— Вы с детства начали увлекаться музыкой? Расскажите, пожалуйста, о том, что помните из раннего возраста.
— Удивительно, но я это как сейчас помню. Уже в детском саду было два момента, которые показали мой путь. Однажды воспитательница Светлана Николаевна Дорохова играла на фортепиано. Мы пели, и в конце был какой-то аккорд, нотка в детской песенке, и я на этой высокой ноте зависла и тяну её. Помню, что любовалась красивой нотой. И тут на меня все смотрят. Я думаю: ой, ну как же, всё, всё закончилось, а я тяну. Ребята посмеялись, а Светлана Николаевна вечером сказала моей маме: «У вас одарённый ребёнок».
В детском саду была замечательная музыкальная руководительница, она разрешала мне подходить к роялю и подбирать музыку. И в какой-то момент я начала на утренниках давать маленькие концерты. Никто не понимал, как я это делала. И я сама не понимала: мне Господь Бог с рождения дал абсолютный слух.
И дальше ещё один знаковый момент: мне 4 года, лето, я стою в проёме балкона и твёрдо сообщаю родителям, что мне нужен инструмент дома и я хочу стать музыкантом. Мы жили достаточно скромно. Мама была инженером, проектировала кресла-катапульты для космонавтов, папа тоже на заводе работал. И я помню, как сказала: «Мне очень нужно пианино». И родители с какими-то невероятными усилиями купили инструмент у соседей, а для того, чтобы его внести в квартиру, пришлось разбирать по кирпичам стену туалета, потому что коридоры были узкие, никакое пианино не проходило.
Музыка — это моя психотерапия по жизни. Я через многое прошла, и самый тяжёлый период — это уход мамы, который случился, когда мне только исполнилось 15 лет. За два месяца до этого, в сентябре, мы узнали, что у неё рак, а в ноябре её не стало. Это самая большая потеря в жизни, след от которой тянется до сих пор. Но я была в музыке, и думаю, что это меня спасло от саморазрушения.
– Интересно, а в подростковом возрасте у вас увлечение музыкой изменилось? Слушали что-то модное на тот момент, рок, например?
— Вот не рок! (улыбается) Мой папа очень любил музыку, он долго откладывал деньги и купил CD-проигрыватель. А дисков у нас было тогда немного. Например, был Ричард Клайдерман, пианист, который классику перекладывал в рок или нью-эйдж.
Моя старшая сестра обожала Стинга. Папа любил Игоря Талькова. У нас звучало много красивой музыки — Уитни Хьюстон, Мэрайя Кэри, песни из фильмов, была засмотрена до дыр рок-опера «Юнона и Авось» с Николаем Караченцовым. Когда родители уходили, я закрывала дверь, включала музыку, танцевала. Но рока не было, бунтарства мне не хотелось. Я, наоборот, лирическая, мне надо, чтобы красиво пели и чтоб можно было подпеть.
А в рок-музыке я мало кому могу подпевать. Правда, ещё тогда была популярна группа Roxette, но она всегда стояла немножко в стороне от моих предпочтений. То есть, из дисков Стинга, Уитни Хьюстон и Roxette, я скорее предпочту два первых. А как вокалисту мне очень импонировали артисты с сильными голосами, и мне всегда хотелось за ними повторить, поэтому я к ним больше тяготела.
— И при выборе вуза, наверное, не было других вариантов: только музыка?
— Вообще не было вариантов. Нужно было только определиться, в какую сторону пойти. Возможности, как реализовать себя в музыке, были разные. Педагог по фортепиано меня готовил на отделение фортепиано. Я ежедневно занималась по 4-5 часов, и меня никто не заставлял, это было моё желание. Многие говорили: «Ты поёшь замечательно, тебе надо на вокальное». А я так думала: «Фортепиано мне мало, потому что у меня есть хороший голос и абсолютный слух. Вокального — тоже мало, потому что вдруг с голосом что-то случится, а я больше ничего не умею».
И тут возникла та самая профессия. Мама говорит: «А поступай на дирижёрско-хоровое. Ты будешь петь, у тебя будут и сольные занятия вокалом, и фортепиано, и сольфеджио». Считается, что это самая широкая музыкальная профессия, в которой человек максимально раскрывает свои таланты.
Я считаю, что это был абсолютно правильный выбор, и я благодарна маме за такую подсказку. Мы готовились, я поступила, училась в институте музыки имени А.Г. Шнитке на дирижёрско-хоровом факультете, и в какой-то момент начались факультативы по аранжировке и звукорежиссуре. И всё это меня очень увлекло. Я постепенно подбиралась к будущей профессии через эти факультативы. Когда мы выступали с хором, я всё время смотрела: где же звукорежиссёр, а что же за кулисами. Меня очень интересовала эта сторона процесса.
Потом я поступила в Российскую академию музыки имени Гнесиных и дальше продолжила свой путь уже как звукорежиссёр. У меня были замечательные учителя, самые лучшие профессора, это великие люди, которые стояли у истоков формирования нашей профессии. Я очень рада, что у них училась, и стараюсь нести своим студентам частичку того, что они мне дали.
Сейчас я работаю здесь преподавателем. Мои студенты — моя вторая семья, а работа с ними — мои крылья. В своих ребят я верю всей душой. Удивительно, но и в их глазах я вижу ответное чувство. Мне было очень сложно рассказать им о сборе для Пети, но когда я им открылась, я поняла, какие люди рядом со мной. Эти ребята оказались очень взрослыми, внимательными, эмпатичными, чуткими. Они меня окружили большой поддержкой.
Я преподаю в Гнесинке уже 16 лет и работаю в режиме 24/7. В творческом вузе нужно постоянно разрабатывать новые лекции. Каждый курс — это особый мир, уровень студентов везде разный, поэтому и мой взгляд на ведение дисциплин меняется. Я преподаю «Звукозапись в студии», «Сведение многодорожных фонограмм», «Мастерство монтажа звука», а также «Слуховой анализ эстрадной музыки» и «Слуховой анализ академической музыки». Помимо этого я разработала ряд авторских курсов. И между занятиями мы всегда общаемся, ребята присылают мне записи, задают вопросы. Если мне пишет студент, я всегда стараюсь отложить все другие задачи и уделить ему время, несмотря на то, что могу быть очень уставшей.
У студентов невероятная энергетика. Они ищут себя, осваиваются в профессии, и получается, что я могу немножечко подсказать им их путь. Я всегда стараюсь быть осторожной и лишь чуть-чуть их направлять, потому что каждый из них — особенный.
Любовь со студентами
Я прихожу в академию и погружаюсь в звукорежиссуру. У нас каждый день с 9 утра до 9 вечера проходят записи в студии, к нам приходят музыканты, мы решаем разные задачи. И для меня огромное счастье видеть, как ребята растут с первого по пятый курс, превращаясь в крепких мощных профессионалов. Гнесинка — это то место, где я чувствую себя счастливой.
«В Париже жандарм с пистолетом велел мне сбавить громкость»
— Какие-то яркие впечатления о сотрудничестве с музыкантами, с вокалистами у вас остались?
— Я считаю, что мне с артистами очень повезло. Я работала с Владимиром Девятовым — известным народным артистом. Его и его дочь Марину Девятову знает и любит вся страна — это наши крепкие народники. Думаю, мы сработались хорошо, потому что я смогла понять, что ему нужно в момент работы, а он — довериться моему подходу.
Помню наш первый концерт, очень ответственный, он проходил в Калуге. Я была только на одной репетиции, это был полностью новый коллектив для меня. В то время у звукорежиссёра был не компьютер, где видно всё, как сейчас, а просто система, где меньше возможностей для манёвра, музыку проигрывали на мини-дисках.
Владимир Девятов мне прямо сказал перед концертом: «У тебя нет права на ошибку». Я решила так: я отвечаю за микрофон и за минусовку. Рот у человека есть. Значит, микрофон я смогу ему настроить. Колонки есть, которые музыку играют? Есть, шикарные колонки. Значит, мы всё сыграем. Я, конечно, очень волновалась, но было и чувство того, что я понимаю свои задачи. А дальше я просто делаю свою работу так, как умею. Я поняла, что как ты ни волнуйся, это не влияет на результат позитивно, только негативно.
Я отработала первый концерт, и все участники зашли ко мне в гримёрку и начали аплодировать. Этого я, наверное, никогда не забуду, потому что было здорово ощутить, что я справилась. Владимир пожал мне руку и говорит: «Молодец, ты наша».
Звукорежиссёр — это такая профессия, где ты берёшь на себя управление процессом, с одной стороны, но при этом должен быть максимально лояльным, всех и всё соединить, чтобы получился хороший результат. Я чувствовала, что у меня есть способность успокаивать тех, кто в гневе. И мне это удавалось. Хотя, конечно, этому была своя цена, психика же не железная.
Мы работали достаточно долго, но я продолжала развиваться в профессии, что-то мне становилось тесным, поэтому пришлось расстаться. Но благодаря этому коллективу я первый раз полетела в Париж. Это очень яркое впечатление.
Любовь на концерте в Париже
Тогда, первый раз в жизни, у меня около пульта стояли жандармы — французские полицейские. Они стояли с прибором, который называется шумомер, им измеряли громкость, и показывали, что выше 90 децибел делать звук запрещено. А мой артист, Владимир Девятов, очень громкий, и мы в России работаем гораздо громче.
С одной стороны, мне жандарм показывает, что нужно снизить громкость, иначе он нас арестует, а с другой, артист со сцены кричит: «Громче давай! Я ничего не слышу!». Такое нужно было выдержать. Что делать? Ведь у меня нет возможности напрямую объяснить артисту, что концерт могут остановить. Пришлось искать компромисс. Это первая страна, где мне об этом сказали — практически с пистолетом в руках.
— С чем связан этот запрет на громкость?
— Это охрана слуха, берегут зрителей от слуховой перегрузки. Продолжая разговор о тех, с кем удалось поработать: я очень благодарна опыту работы с Евгением Гором. Он для меня открылся как человек, который пишет потрясающую музыку. У него была группа Unite It — это такой брит-рок иногда даже с фольклорными мотивами. Это был его проект, его личная история, а параллельно с этим у него была жизнь, связанная с Надеждой Бабкиной, но сам он — талантливейший артист с красивым мощным голосом.
Я обожала его музыку. Мы в это время познакомились с будущим мужем и часто пели эти песни. Евгений очень хороший человек. Я помню ситуацию, когда мы приехали на гастроли в Тверскую область. И ужин был по числу участников, но почему-то меня не посчитали, как звукорежиссёра. Тогда он спокойно отдал мне свою порцию. Мы до сих пор остались друзьями, он меня называет Любариком. И после рождения старшего сына он меня звал обратно, говорит: «Любарик, возвращайся». Но мне пришлось отказаться, потому что быть мамой и смотреть, как растет мой малыш, было важнее.
Любовь с Евгением Гором и его коллективом
Параллельно с обучением в Гнесинке в мою жизнь очень плотно вошли джаз, соул и прекрасные артисты, с которыми мы сроднились. Это Алина Ростоцкая и, наверное, самая близкая мне душа, — Александра Магерова. Они обе известные джазовые певицы, каждая из них по-своему является лидером российской импровизационной сцены. С Сашей мы с первого взгляда поняли, что родные души. И благодаря ей у меня появилась поддержка, когда родился Петя, и нам стало трудно. Саша в тайне от меня организовала такой чат помощи для нашей семьи, в котором собрала всех наших общих друзей и коллег. Эту группу символично назвали — «Чип и Дейл». И когда у нас не было возможности оплачивать реабилитацию Пете, они скидывались, помогали. К сожалению, сейчас я меньше работаю с Сашей живьём на концертах, потому что вечера и ночи — это мамино время. Но зато мы с ней больше пишем студийные альбомы, я ей свожу прекрасные песни, которые она пишет сама.
Я рада, что у меня есть работа, это большая отдушина, это крылья моей жизни. Был период, когда родился Петя, и я три года не работала. Поставила себе цель поднять его на ноги, и была уверена, что за три года мы уйдём от ДЦП, как нам многие врачи говорили. Было очень сложно, у меня пропала чувствительность в руках, и в какой-то момент я не смогла с ним заниматься.
Это был, наверное, один из самых тяжёлых периодов в моей жизни. Но мы его прошли. И я поняла, что без работы мне нельзя: фокусироваться только на болезни — опасно для жизни. Так совпало, что в тот момент мне позвонил Виктор Осадчев, заведующий кафедрой звукорежиссуры, где я преподавала. Он сказал: «Ты нам нужна, возвращайся». Я ответила: «Я не могу теперь работать». Он настоял: «Я ничего не знаю. Ты нам нужна — возвращайся».
Муж меня поддержал, поэтому я вернулась в Гнесинку, и с этого дня для меня любой выход из дома, встреча с людьми в метро — это праздник. Я чувствую себя настолько хорошо, когда я просто выхожу из дома, что думаю: всё познаётся в сравнении. Каждая минута, проведённая в работе, — это подарок для меня. Но это и большая задача для всей семьи, чтобы меня на работу отпустить: потому что я постоянно нужна Пете.
Раньше я очень много работала. Когда мы с Иваном познакомились, он сказал: «Я не понимаю, когда мне с тобой встречаться? Тебе всегда некогда. Ты преподаёшь, у тебя несколько артистов, ты ещё что-то записываешь». Когда в 2013 году появился Фёдор, я ушла в декрет на год, пришлось от многих предложений отказаться. Поэтому, чтобы сейчас меня отпустить на работу, мы продумываем, можем ли мы этот заказ взять. Кто меня поддержит в этом? Смогут ли бабушка или дедушка побыть с Петей? Все ли здоровы? И я заказчику в договоре чётко обозначаю сроки, что мне нужно столько-то времени. Как правило, все соглашаются, и это замечательно.
«Какое счастье, что он не музыкант!»
— Вы с мужем, на первый взгляд, совершенно разные люди. Он человек технического склада, вы творческий человек. Как вы нашли друг друга?
— Да, мой муж Иван — электромеханик в Московском метрополитене. Мы познакомились очень просто: он двоюродный брат моего одноклассника Кости, с которым мы тепло дружили ещё с детского сада, а потом учились вместе. Но после седьмого класса Костя ушёл в футбольную школу, и мы уже не виделись, хоть и жили рядом в Люберцах. А моя сестра Лена училась с его сестрой в одном классе.
Сейчас моя сестра занимается организацией свадеб, а я с ней какое-то время работала диджеем. И вот однажды Костина сестра звонит моей и говорит: «Лена, сделай Косте свадьбу, он женится». Мы пришли заниматься подготовкой к свадьбе с самого утра, и Ваня, мой будущий муж, тоже там был и предложил свою помощь.
Видимо, я ему сразу приглянулась, хотя помню, что была уставшей. И когда мы вечером встретились на свадьбе, он просто стоял около моего пульта всё торжество, а в 6 вечера исчез. Я потом поняла, что ушёл на работу в метрополитен — он и сейчас работает в ночные смены.
Скажу честно: тогда он мне совсем не приглянулся. Помню, что Ваня долго просил мой телефон. Я сказала номер и надеялась, что он не позвонит. Но он позвонил, и мы начали общаться. Сейчас уже я понимаю: очень хорошо, что он не музыкант. Кто-то в семье должен быть адекватным (улыбается).
Любовь с мужем Иваном
— Получается, что музыкальные пристрастия вас объединяют? Вкусы одинаковые?
— Не во всём. Например, он любит Depeche Mode, а мне они не близки, но мы всегда держим баланс в этом плане. У нас много сходится в музыкальных вкусах. Ваня подхватил всё, что пришло вместе со мной в его жизнь, абсолютно всё, от вопроса веры и до музыкальных вкусов. Мне кажется, мы нашли друг друга. Просто мы решили идти по одной дороге, взявшись за руки, и всегда уважаем выбор другого: ты любишь с майонезом, а я без майонеза. Ну и что? Из-за чего здесь ссориться?
«Невозможно влить в вазу ведро воды»
— Я знаю, что вы учились на курсе музыкальной терапии и могли бы работать таким терапевтом. Расскажите, пожалуйста, об этом.
— У меня всегда есть огромная тяга к познанию. Мне кажется, я так создаю для себя опору, когда понимаю, как всё устроено. После Гнесинки я продолжала много учиться, ходила на платные курсы. И в какой-то момент вся техническая и творческая сторона звукорежиссуры мне стала понятна.
А когда в жизнь пришёл особенный Петя, мне все стали задавать вопрос: почему ты не занимаешься реабилитацией с помощью музыки? А я очень устала от этих реабилитаций. Я хочу быть в музыке не реабилитологом, я хочу быть музыкантом, звукорежиссёром.
Но потом я поняла: может быть, я смогу через музыку помочь своему ребёнку. И пошла учиться. При этом решила, что я иду не для того, чтобы потом работать, а иду для себя. Мне кажется, это был правильный настрой. Обучение музыкальной терапии мне, в принципе, тяжело далось, потому что встроить его в свою жизнь оказалось очень сложно, пришлось на это потратить месяцы и пожертвовать летом. Но я рада: я открыла музыку с другой стороны. И здесь даже не терапевтичность — это, наверное, слишком громкое слово. Я увидела в музыке такую энергию, такую силу, о которой не знала, увидела новые грани. Удивительно, что это произошло после стольких лет в музыке!
Любовь выступает с сыновьями Федей и Петей
Для некоторых людей после тяжёлых травм музыка — единственный способ воздействия для того, чтобы пробудить повреждённый мозг. Поэтому часто в реанимации, когда человек находится в коме, начинают музыкальную терапию. И что делает музыка? Она, как катализатор, протаптывает дорожки там, где мозг повреждён. Она идёт, идёт по мозгу и захватывает разные полушария: и двигательную сферу, и сферу творческого мышления, — словом, все отделы мозга.
Пока мне не удаётся полностью применять знания на практике, в работе с особенными детьми. Но я ещё планирую продолжать обучение.
— Возвращаясь к теме Петиной операции, расскажите о ней, пожалуйста. Вы нашли уникального специалиста в Греции, и есть шанс дать Пете то, чего у него нет, то есть возможность ходить?
— Это путь длиною в девять лет — вся Петина жизнь. Сначала он был очень рьяный: «Я поставлю тебя на ноги любой ценой». Но это не работает вообще. Однажды мне один реабилитолог сказал: «Люба, невозможно влить в вазу ведро воды». Эта фраза помогла посмотреть правде в глаза.
Под ведром воды мы подразумеваем то, чего Пете не хватает, чтобы стать обычным человеком. У таких детей часто случаются откаты, потому что нервная система повреждена, повреждён головной мозг, а не просто ноги. Ногами управляет мозг. А он пострадал, к сожалению. И все эти девять лет мы шли к тому, чтобы развивать мозг, максимально отдавая всё, что у нас есть — и силы, и ресурсы. Это стало нашим большим родительским делом.
Любовь с семьёй
Петя несколько лет учился есть самостоятельно. И в какой-то момент мне казалось, что это никогда не случится. Для нас поднести ложку ко рту — простое движение, а для Пети это целая цепочка: сначала стабилизировать таз, чтобы освободилась рука, потом расслабить спину, вывести руку вперёд — и всё это его мозг должен выстроить и скоординировать.
Проблема ещё и в том, что в реабилитации нельзя останавливаться: сын сейчас находится в зоне активного роста. Ему девять лет, и дальше этот рост будет ещё стремительней. Я смотрю по Фёдору, которому недавно исполнилось 13, он обнимает меня, и с каждым днём всё выше и выше: то по подбородок, то по губы, то по нос. А у Пети мышцы очень зажаты, когда у него кости растут, мышцы сжимаются, и кости деформируются.
В общем, это сложная ортопедическая история. Всё время нужно работать над расслаблением мышц, над тем, чтобы тело было активно, чтобы мышцы не превратились в фиброзную ткань, не истончились. И вот сейчас мы подобрались к тому моменту, когда Петин мозг дозревает и выдаёт очень хороший прогресс, связанный с обучением и с двигательной активностью. У него есть огромное желание ходить, вставать, садиться и делать это самому. То есть он буквально говорит мне: «Отойди в другой конец комнаты, я сам».
Сейчас нам нужна помощь на уровне физики, надо помочь мышцам снизить напряжение. У Пети спастическая форма ДЦП, четвёртый уровень. Дети такого уровня, те, которые с сохранным мозгом, неизбежно проходят путь операции.
SPML + SLOB — это два разных хирургических вмешательства, которые часто выполняют одновременно при лечении детей с ДЦП. Их сочетание позволяет одновременно скорректировать мышечные контрактуры и исправить деформации тазобедренного сустава. SPML (Selective Percutaneous Myofascial Lengthening) — это минимально инвазивная процедура. Её суть в том, что через крошечные проколы (1–3 мм) специальными инструментами пересекают фасции — соединительнотканные оболочки мышц, которые укорочены из-за спастичности. Это позволяет удлинить мышечно-сухожильную единицу и увеличить амплитуду движений в суставах. SLOB (Superolateral Outcropping Bone Graft) — это операция на тазобедренном суставе. Её цель — не реконструировать бедренную кость, а нарастить край вертлужной впадины с помощью костного трансплантата. Сочетание SPML и SLOB позволяет комплексно решить проблемы: SPML снижает спастичность мышц и увеличивает амплитуду движений, SLOB корректирует деформацию тазобедренного сустава, стабилизируя его.
В России подход к таким детям часто ориентирован на исправление — даже музыкального терапевта могут приглашать как специалиста, который должен «подогнать» ребёнка под определённые нормы. Но в музыкальной терапии понятие нормы вообще условно. А в подходе, который нам нужен сейчас, врачи смотрят на ребёнка иначе — целостно: они видят тело, его возможности, его структуру, и не делают лишнего, потому что иначе результат будет другим. И все мамы, чьи дети прошли через эти операции, говорят, что это было лучшее, что они сделали для своих детей.
Хочу рассказать про нашу близкую подругу, с которой вместе реабилитируемся уже 5 лет, часто встречаемся. Она до этой операции никогда не ходила, могла только стоять на коленях. Вот они едут в Грецию, проходят операцию, возвращаются. Через три месяца Петя встречает её в Москве, и девочка встаёт с коляски и стоит сама. Коляска остаётся рядом. Она стоит с поддержкой мамы, но стоит! Даже когда я сейчас это говорю, у меня мурашки и ком в горле, потому что такое не забудешь никогда.
Через полгода после операции, на следующей реабилитации, Петя выезжает от реабилитолога на коляске, а та девочка стоит одна, мама рядом, а коляски нет. Петя смотрит и говорит: «Мама, я поражён!». Я запомнила на всю жизнь его слова. Девочка сделала свои первые шаги в 12 лет. По российским меркам врачи уже не дают никакого шанса.
Почему мы не делали эту операцию раньше? Мы зрели, и Петя зрел. Ему нужно было захотеть самому ходить. Я спрашиваю нашего греческого доктора: «Есть ли какой-то прогноз?» Он говорит: «Я даю уверенный прогноз на ходьбу с ходунками». Ходьба с ходунками — это, в первую очередь, опора на ноги. Что это значит? Сейчас я Петю из машины вытаскиваю и на руках несу до коляски, а ведь ему почти 10 лет. А после операции мы ожидаем другой сценарий: я поддерживаю Петю, а он сам опускается на ноги и делает шаги с моей помощью. Но я уже не несу его на себе — а это важно, потому что моя спина за эти годы уже много повидала и может просто не выдержать. Это принципиально другое качество жизни — и для него, и для нас.
Я понимаю, что операция — это серьёзный шаг, и риск есть. Мне больно думать о том, что у Пети останется разрез, что ему будет больно. Но это тот шанс, который нужно ему дать. Есть же ещё и другая сторона, что если операцию не сделать, ортопедические проблемы будут нарастать. И сидеть ему будет больно. А когда сидеть больно, что остаётся делать? Лежать. А лежать человеку с сохранным интеллектом, которому интересно всё на свете, невероятно сложно.
Да, это тяжёлый путь. И мне страшно, но я верю что всё обязательно будет хорошо. В любом случае, мы уже запустили этот процесс, и назад дороги нет. Мы будем идти и перестраивать жизнь под новые обстоятельства.
— Что вам помогает справляться со сложными ситуациями? Я поняла, что музыка, а что ещё?
— Самое сильное, что помогает, — это чувство, когда ты знаешь, что ты делаешь именно то, что нужно.
И эта уверенность не из головы — она даётся свыше. Когда чувствуешь, что Господь ведёт, страх уходит. И тогда всё остальное — даже трудности — становится просто этапами на пути. Потому что если Бог ведёт, значит, всё будет хорошо.
У меня в жизни бывали ситуации, когда я не знала, как поступить, и ужасно мучилась. Поэтому это чувство, что операция нужна, наверное, самый большой двигатель. И я очень благодарна, что это чувство у меня есть, и что произошло очень много событий. Вплоть до того, что мне чуть ли не на заборе люди писали: «Люба, вам нужна эта операция». Поэтому я внутри спокойна.
Прекрасно, что есть люди, которые поддерживают. Это близкие, это друзья, которые стали для меня опорой наравне с семьёй. Люди, с которыми идёшь по жизни. И вера — то чувство, которое даёт силы вставать с кровати, в каком бы состоянии ты ни был и какие бы новости ни получил. Ты веришь, что это всё не просто так, что это во благо, даже если сейчас кажется, что ты на самом дне.
В моей жизни было очень много чудес. Когда понимаешь, что от тебя уже ничего не зависит, вдруг происходят события, которые меняют всё к лучшему — это и есть чудо! Если говорить о каких-то внешних лайфхаках, точно знаю один, который мне пока плохо поддаётся, — это сон. Чтобы жить, надо хорошо спать. И я знаю, что такое не спать и как при этом живётся: отключается любой здравый смысл, живёшь уже на адреналине, и всё это потом плохо заканчивается. Так что важны сон, поддержка, вера и то чувство, что ты всё делаешь правильно. Если эти установки есть, то со всем можно справиться!
Фото предоставлены Любовью Золотовой
