Анна Назарова: «Тех, кто приезжает к нам в арт-резиденцию работать, мы отправляем… идти “Лесом”»

Несколько лет назад Анна Назарова унаследовала от мамы небольшую гостиницу «Радуга» на Байкале. Для неё, живущей в Петербурге и имеющей прибыльный бизнес, это стало неожиданным подарком. Она сразу решила – не продавать «Радугу», а перепрофилировать её в арт-резиденцию, и на близлежащем участке сделать арт-парк. Проект захватил её полностью.

До этого Анна занималась самыми разными вещами: писала сценарии, работала в кафе, создавала букеты из овощей, оформляла интерьеры, делала инсталляции. И все эти навыки, несомненно, помогают ей в новом проекте. Недавно арт-парк, получивший название «Лес», начал принимать посетителей, а мы поговорили с Анной незадолго до его открытия, и она поделилась своими идеями, страхами, радостями и открытиями.

Букет из овощей для Бьорк

— Правда ли, что несколько лет назад вы подарили букет Бьорк? У вас тогда активно развивался проект мастерских овощной флористики «Очень хорошо».

— В 2017 году я была в частной поездке по Исландии. Исландия – это страна, всё население которой меньше, чем один район Купчино в Петербурге, где я живу. Я была удивлена, насколько там всё просто устроено, что общение между разными людьми совсем не иерархизировано. Помню, тогда гремела футбольная команда Исландии. А моя гид Таня рассказывала, что форвард этой команды в прошлом месяце красил у неё фасад дома, потому что подрабатывает маляром. То есть там связи между людьми очень простые, и когда ты какое-то время находишься в Исландии, приезжаешь уже не один раз, то заражаешься таким простым отношением к любому человеку.

Выяснилось, что дочь Тани учится в одном классе с дочерью Бьорк. И дом певицы не огорожен заборами, у неё нет охраны, у неё, по-моему, даже нет калитки с замком. Я решила ей подарить букет, и пока мы ехали по Исландии, собирали всё самое странное, что находили. Например, кусок овечьей шерсти или какой-нибудь гриб странной формы, или особо мерцающий вулканический камень. Всё это засунули в букет. Я ужасно застеснялась сама дарить букет и попросила сделать это свою подружку Лену, с которой мы вместе путешествовали. 

Дальше – моя самая любимая часть истории: я стояла внизу, а Лена поднялась на крыльцо. Она держала букет так, как солдат на Красной площади держит штык. Было 9 часов вечера, а в Исландии это как у нас 2 часа ночи. В 5 вечера в Рейкьявике обычно уже никого нет на улицах, кроме туристов.

— У них там полярная ночь была?

— Нет, это был август, просто у них такой распорядок дня, что в 9 вечера уже все дома, спят или готовятся ко сну. И потом нам открыла дверь сама Бьорк в пеньюаре. К ней обычно толпы фанатов не ходят, они просто не знают, где она живёт. А мы – спокойно, с нами была наша Таня. И открывается дверь, стоит Бьорк, стоит моя подруга Лена с букетом, и дальше гениальный диалог. Лена говорит: «Hello, are you a Bjork?». А Бьорк ей отвечает: «Yes, I am». Ну и дальше Лена сказала: «You’re the most wonderful woman in the world, I love you». И потом мы очень долго ржали, потому что она тоже переволновалась. Я сразу сказала, что я хочу собрать, но не буду дарить. А Лена более смелый, размашистый человек, такая зажигалочка, поэтому ей казалось, что это очень просто. Теперь у нас есть шутка на века: «Are you a Bjork? – Yes, I am».

— Раз уж мы про букеты заговорили, расскажите немного про сам проект «Очень хорошо». На какой он стадии сейчас, вы же не можете посвящать себя работе над ним?

— Я практически не работаю над ним сейчас. После своего появления «Радуга» стала занимать всё больше и больше внимания. Если не заниматься путешествиями постоянно, исследованиями каких-то особенных фруктов и овощей, которые не растут на территории России, если просто сидеть, например, в Москве, в Петербурге и из года в год составлять из снежинок слова «жопа», то есть компоновать четыре сорта хризантем, розочки и картошку, ты довольно быстро устанешь собирать букеты.

Сейчас в каталоге на сайте больше 70 вариантов букетов, а за всё время было там под полтысячи. Мне это довольно быстро наскучило, ещё когда я активно занималась «Очень хорошо», и моими основными сферами интереса были маркетинг и развитие самого проекта. Я постоянно придумывала какие-то забавные штучки, и плюс занималась крупными инсталляциями.

Всё началось с того, что я как-то сделала для фестиваля «ВКонтакте» «Портрет императора Рудольфа II в образе Вертумна» Джузеппе Арчимбольдо из настоящих фруктов и овощей. И потом понеслось – меня заметил Эрмитаж, я выставилась у них сразу с этой работой. Там меня заметил Русский музей, они пригласили делать проект для Летнего сада, там меня заметило правительство Москвы, а там мне было уже неинтересно делать Арчимбольдо, я им предложила делать другие картины на эти же сюжеты, и так постепенно я вообще перешла из букетов в крупные инсталляции.

Потом, когда я стала ездить к Славе Полунину на «Жёлтую мельницу», мне уже не хотелось работать только с овощами, я начала экспериментировать с разными материалами, ну и переросла свой конфетно-букетный период, и стала просто заниматься художественными инсталляциями.

А когда появилась «Радуга», я поняла, что она вмещает в себя гораздо больше видов деятельности, чем один или два. Здесь можно себя гораздо шире себя применить, здесь ты можешь в один день побыть и дизайнером интерьеров, и художником-инсталлятором, и маркетологом, и изготовителем сувениров, и экскурсоводом, и поваром… Поэтому проект «Очень хорошо» я перевела практически на самостоятельный режим полёта, на FlowWow мы зарегистрированы как магазин, мастерские работают, а я сижу на Байкале.

Проблема превращается в условия игры

— Заговорили про Славу Полунина. Мне Дарья Никитина из дуэта «Небесные рыбы» рассказывала, что вы резидент «Жёлтой мельницы». Это правда?

— Да. Начинала я с овощных картин, а в последний свой визит у меня уже было 50 килограммов парафина. И мы все сидели и переплавляли его в свечные потёки. Поливали тоненькие ниточки сверху из ложки и расплавляли парафином, чтобы получались парафиновые потёки.

Больше всего из всей «Мельницы» мне нравилось то, что если ты там себя единожды зарекомендовал как художник, который быстро делает то, что заявлял, и как человек с идеями и с художественным вкусом, то дальше у тебя появляется большая творческая свобода. И поэтому каждый раз, когда я приезжала на «Мельницу», я делала то, чего не делала практически никогда. Всегда были постоянные эксперименты с монтажами, с материалами, с техниками креплений. Из-за этого постоянно же всё шло не по плану.

В каком страшном сне приснится, что у тебя есть, например, тысяча куриных яиц, которые тебе выдули волонтёры. Они сидели, выдували, и никто даже не подумал, что эти яйца после этого нужно аккуратно ставить куда-то, но не в картонные каретки, потому что то, что не выдувалось, вытекло, и всё прилипло. Волонтёры ушли на выходной, а мне нужно монтировать инсталляцию из этой тысячи куриных яиц, а они все приклеены к картону! Сейчас прикольно вспоминать, но это была очень хорошая школа стрессоустойчивости. Потому что когда ты находишься на «Жёлтой мельнице», ты начинаешь по-другому относиться ко всему материальному.

«Мельницу» практически каждый год довольно сильно топит. Каждую весну и каждую осень. И это не проблема для местных жителей, это просто такие условия игры. Они могут надуть матрас и плавать, отправлять водолаза в винный погреб, доставать оттуда вино, праздновать. Потом, когда вода схлынет, они превращаются во взрослых структурных людей, начинают убирать, чистить и справляться с последствиями. Но вот эта свобода отпускать то, что уже идёт не так, или находить игровые моменты и удовольствие в том, что идёт не так, это очень крутая школа, которая мне невероятно помогла в «Радуге». Думаю, что без этой школы никакой «Радуги» бы не было. Потому что здесь тоже постоянно всё идёт не так.

«Мёртвая шлюха в багажнике» как способ вести дела

— Меня зацепил один образ, который вы используете, чтобы описать, как вы выходите из кризиса, – «мёртвая шлюха в багажнике». Расскажите, про что это.

— Это про мой способ вести дела. В чём он заключается? Когда ты начинаешь какой-то проект, ты создаешь себе невыносимые условия, в которых ты не можешь не действовать. При чём здесь аналогия с «мёртвой шлюхой в багажнике»? Есть такая определённая категория фильмов, чаще комедия, где молодой мужчина должен везти каких-нибудь детей на детский утренник. Короче, он открывает багажник и обнаруживает там незнакомую голую мёртвую женщину. И с этим нужно что-то быстро делать. Это такая комедия положений, где у тебя мёртвая шлюха в багажнике, что-то странное, что точно создаёт невыносимые условия, в которых ты не можешь не действовать.

Такие невыносимые условия я постоянно устраиваю себе сама. Например, я говорю: «В этом году мы открываем арт-парк на Байкале». Я не знаю, как мы это сделаем, но мы это сделаем. И дальше, уже исходя из этой парадигмы, что мы точно открываем, начинаю всем про это рассказывать, приглашать каких-то художников или представителей СМИ. И всё так закручивается, что в итоге мы, хоп, выигрываем грант, который даже не хотели начинать писать в какой-то момент. И вот мы уже реально строим. Вот сейчас уже открытие арт-парка, первого в Бурятии. 

— Вы уже на финишной прямой с арт-парком. Что там будет, для кого этот проект?

—  К нам буквально недавно приезжал министр культуры Бурятии и с ним продюсер Венецианской биеннале со стороны Монголии. И когда он походил у нас по территории, он сказал: «Я в шоке. Я такого от Бурятии не ожидал. Сколько лет я вожу своих участников на Венецианскую биеннале, сколько я там смотрю, у вас уровень не ниже». Это если мы говорим про профессиональную оценку.

Если мы говорим про оценку местных жителей, сейчас мы устраиваем работу в тестовом режиме и принимаем группы по специальным ценам или вообще бесплатно, просто чтобы протестировать формат, хватает ли нам дорожек, где там пробки на дорогах, какие экспонаты нужно укрепить, что куда поставить. И некоторые прямо плачут от восторга, а некоторые пишут сочинения о том, как удивительно им здесь по-новому воспринимать местную природу. Наша концепция арт-парка, который называется «Лес», в том, чтобы творчески переосмыслить явление байкальского леса. Потому что лес на Байкале, по сути, везде, это байкальская тайга. Это такая же данность, как когда ты горожанин, ты выходишь из дома, и ты видишь многоэтажки и хрущёвки, многоэтажки и хрущёвки. С другой стороны, в лес кто попало не ходит. Если ты житель деревни, например, ты идешь туда, с каким-то умыслом: охота, поиск каких-то ресурсов или заблудившегося родственника.

Если ты персонаж сказки, то ты идёшь в лес с ещё более странными целями. У тебя есть какой-нибудь волшебный помощник или проводник – светящийся клубочек, например. Кстати, когда мы строили «Лес», мы начали понимать, что не мы строим лес, а лес строит нас. И что мы начали вести себя в парадигме каких-то мифологических персонажей Владимира Проппа (который написал книгу «Исторические корни волшебной сказки»). Мы начали искать и вдохновляться конкретными персонажами и видеть в самом процессе работы над инсталляциями некую магическую преобразующую деятельность.

Это звучит довольно странно, просто нужно в этом немного пожить, чтобы понять, о чём мы. У нас начали происходить разные события, довольно забавные, которые привели к переосмыслению примерно половины арт-объектов.

«Живой лес» и путь героя для каждого

Мы даже хотели делать экскурсию по пути героя, по пропповскому обряду инициации, но решили превратить это в иммерсивное, театрализованное действие, возможно, с режиссёром и актёрами, на следующий год. Сейчас просто оставить это всё в покое. Кроме того, лес необычен и красив по своим фактурам. И вот это для нас было, наверное, самым главным – эстетизация природы. Обычно считается, что если художник едет в лес, то он сядет, достанет свою котомку, разложит кисточки, краски и начнёт рисовать, пока его мошки не съедят. У нас очень мало работ на плоскости, 80% – это объёмные инсталляции, многофигурные, из разных материалов: текстиль, дерево, мозаика, смальта, стекло, железо, керамика. 

Например, у нас есть кусок леса, где мы смонтировали застывшие солнечные лучи. Для этого было использовано 10 километров ниток. Есть кусок леса, где висит больше 400 стеклянных капель дождя, которые просто застыли перед тем, как рухнуть тебе на макушку. Есть кусок леса, где лежит больше 200 фарфоровых берёзовых листьев, сделанных вручную. И люди не сразу понимают, что здесь. Они идут, у них замыленный глаз, они не замечают листья. Я уверена, что Аня Здышева, которая их сделала, – гений. Это, казалось бы, такая простая вещь, какой-то листочек. Как будто бы любой начинающий, прошедший первые три месяца обучения керамике, в состоянии вырезать такой листочек. Но из-за того, что листья помещены в природную среду и так виртуозно исполнены, они полностью тебя вырывают из реальности.

Нет ни одного человека, который бы не сказал: «Да ладно!». Потому что у нас настолько замылено восприятие, мы настолько привыкли всё это видеть через телефон, мозг ленится всё больше и больше. У нас клиповое мышление, очень быстрые выводы, типа поэт – Пушкин, фрукт – яблоко, и когда ты видишь посередине соснового леса летом ярко-жёлтые берёзовые листья, ты сначала даже не понимаешь, что что-то не так, а после этого начинаешь по-другому смотреть на все остальные локации.

Там и косяк омулей, который летит над одной из дорожек, и получается, что мы уже не лес на берегу Байкала, а лес в Байкале, и все деревья, и наши керамические четырёхметровые хвощи, всё это становится волшебным подводным миром. У нас очень много таких обманок, которые работают с восприятием, и про всё это сами художники записали аудиорассказы, которые установлены возле каждой инсталляции.

— Будет ли этот проект приносить доход?

— Я очень надеюсь, что будет. Платный вход, мастер-классы, сувениры, кафе – это проект для монетизации. Когда мне досталась «Радуга», мне все стали говорить: строй новые гостиничные корпуса. Я мало того, что сейчас не строю новые гостиничные корпуса, я разбираю старые. Вот один из корпусов я переделала в арт-кафе, чтобы расширить и обогатить инфраструктуру парка. Здесь и без меня есть кому строить гостиничные корпуса. Гостиничный бизнес в Бурятии сейчас очень бурно развивается, и под это дают много субсидий, но всё это выглядит довольно странно. Это как районы новостроек на заре появления частных девелоперских компаний, когда строят просто дома, но не задумываются об инфраструктуре.

Самый главный вопрос, который задаёт себе турист, когда он куда-то едет: что там делать? Ты же не будешь на берегу Байкала лежать, как сосиска. У нас курортный район, Баргузинский залив очень тёплый, в Максимихе дачи у всего местного бомонда, и у всех людей с деньгами есть как минимум по одному домику с зарешёченной территорией, видеонаблюдением и охраной. Ну и плюс – строится очень большое количество гостиниц, и просто сдают вчёрную много летних кухонь, условно говоря. 

Для понимания масштаба трагедии: зимой в Максимихе живёт 300 человек, а летом в прошлом году в день было до 10 тысяч туристов. При этом здесь всего четыре или пять магазинов, пара ресторанов. У нас в кафе очереди от заката до рассвета каждый год. И людям реально нечем заняться. Поэтому по экономике, мне кажется, парк способен приносить как минимум, столько, сколько те разобранные гостиничные корпуса.

Арт-парки по всему миру работают именно как досуговые культурные объекты, особенно если на территории есть какие-то допуслуги. А они у нас есть, например, мастер-классы от 500 до 5000 рублей, в зависимости от уровня мастера, который их проводит. У нас довольно интересно проводить время. 

Примерно человек 500 у нас уже было. И нет ни одного отрицательного отзыва или пожимания плечами. Часть посетителей приходят бесплатно, часть – за деньги. Была довольно забавная история с одной бабушкой. Она местный житель, старожил, и к ней из другого региона приехала подружка с внуками. Когда она узнала, что вход к нам стоит 500 рублей, она упиралась, как жихарка: «Я 30 лет здесь живу, чего я не видела?». Через 20 минут прогулки она подошла к нашему администратору и сказала, что за такое 500 рублей не жалко. Я думаю, если такое говорит местный житель, то нужно оптимистично смотреть в будущее.

Есть мнение, что Бурятия – это наша Южная Корея

— Есть ли у вас какое-то обращение к культуре Бурятии?

— Принципиально нет. Во-первых, мне самой, как художнику, эта тема не близка. Во-вторых, наш парк практически на 90% делали художники не из Бурятии, а со всей России. Местные художники вольны обращаться к чему угодно, потому что это их исторический и культурный контекст. Чтобы пришлому человеку понять этот контекст и как-то с ним взаимодействовать, ему надо в него погружаться. Если ты не погружаешься, ты просто занимаешься культурной апроприацией. Это некрасиво, мы в это не играем. Плюс местное культурное сообщество с болью следит за процессами, которые происходят в современном искусстве вокруг Бурятии. Есть даже мнение, что Бурятия – это наша Южная Корея. Я недавно такой рилс видела. «Представляете, буряты, они же такие же красивые, как корейцы, только живут в России. Бурятия – это Россия», – какая-то девочка записывала видео.

Я сама по национальности наполовину полька, наполовину татарка, ко мне в арт-резиденцию приезжают все подряд. И мы в рамках ТЗ ставим им задачу… идти «Лесом» (улыбается), а не рисовать загадочные монголоидные лица и не создавать внешний эффект.  

— Как вы формируете команду, которая сейчас работает с вами над созданием «Леса» и арт-резиденции?

— Изначально я начала её формировать по образу и подобию «Жёлтой мельницы». Почему мне этому стоило учиться у них? Мы тоже сезонный проект. И на «Мельницу» заезжают под конкретный праздник. И люди там должны довольно быстро успеть убить – разделать – закопать – спрятать – воскресить мамонта. Очень много действий нужно как-то координировать. Я, к счастью, уже насмотрелась на все координационные процессы и понимаю, что нужно делать.

Основной костяк команды – это волонтёры, кто-то из них меняется, а кто-то приезжает к нам годами. И такие волонтёры уже становятся частью нашего «корабля». Когда я узнаю, что человек увольняется с работы, чтобы ехать ко мне волонтёром на всё лето, конечно же, я стараюсь перевести его на зарплатную позицию. Хоть мы и на «Радуге» живём, мы не питаемся пыльцой, и единороги нам не приносят деньги. Я понимаю, что у людей есть финансовые обязательства и жизнь до и после «Радуги».

У нас на это лето было больше 300 заявок от волонтёров, их можно заполнить на сайте. Потом мы связываемся с людьми и составляем им график заездов, позже им уже формируют планы на день в зависимости от поставленных задач. Эти задачи могут быть очень разными: например, только сегодня они развешивали носки, убирались в номерах, работали на прачке, красили стены… Тут как бог на душу положит.

Другая категория – люди, которые мне достались «по наследству» от мамы. Это наш логист Лёша Будаев, наш арт-куратор Артём Маганов.

Если ты не опыляешься культурно зимой, тебе нечем будет всё опрыскивать летом

— Насколько в вашей работе помогает искусствоведческое образование? Я понимаю, как это работает в случае с букетами…

— Да точно так же помогает. Строить парк ты не можешь без насмотренности. Только здесь ещё «хуже»: потому что букет довольно маленький, ты можешь ориентироваться на натюрморты, которых ты обсмотрелся, и примерно понимаешь, как будет красиво. На искусствоведческом факультете ты же ещё изучаешь теорию композиции, историю архитектуры, какие-то такие штуки.

Я уверена, что искусствоведческое образование и гуманитарное, в целом, это, как сейчас говорят, база. То есть без неё не получится поддержать диалог с художником уровня Даши Никитиной, которая говорит только цитатами или отсылками, и чтобы её понимать, ты должен сам быть насмотренным и начитанным (улыбается). Не получится чётко и продуктивно общаться с журналистами или с чиновниками, писать пресс-релизы для популяризации арт-парка – для этого нужно понимание, в каком месте и каком контексте ты находишься.

В самом начале мне было страшно сделать не парк, а какой-нибудь сквер деревянных скульптур, Лукоморье с бабками-ёжками и змеями горынычами, которые есть по всей стране. А географическая отдалённость влияет на довольно снобистское восприятие людей, которые близки к искусству и живут, например, в Москве. Когда такие туристы приезжают на Байкал и видят арт-парк, они думают: да господи, давай сходим… Очень не хотелось бы стать в их восприятии, условно говоря, безумной бабкой, которая понаделала лебедей из шин и приглашает в арт-парк (улыбается).

Чтобы поддержать уровень современного модного заведения, которое приводят в пример на всяческих форумах креативных индустрий, одно из важных дел – не забывать, что ты искусствовед. И всегда сверяться с образчиками, чтобы не наколхозить. Я не про Рембрандта, а про современное актуальное искусство уровня тех же Венецианских биеннале. Но это не значит копировать! И «Мельницу» мы тоже не копируем. У нас было забавное совпадение в прошлом году, когда мы обменивались фотографиями: у них появились сеновики (своеобразные «снеговики» из сена), а у нас – солевики («снеговики» из соли). Мы это сделали не сговариваясь, но это единственное совпадение, которое у нас есть.

— Где вам комфортнее находиться – в Санкт-Петербурге или на Байкале?

— Одинаково. Это про разное – как сезоны, времена года, маниакально-депрессивный психоз, циклотимия. Типа, ты сначала весь выворачиваешься наружу и очень активно работаешь на Байкале, наполняя чем-то новым среду, а потом сворачиваешься и культурно опыляешься сам, впитывая что-то извне в Петербурге. Это обоюдный процесс. Если ты не опыляешься культурно зимой, тебе нечем будет всё опрыскивать летом.

Начиналось всё с банального: я зимой в первый год владения «Радугой» купила мастер-класс по плетению штор из макраме. Номера в гостинице были в таком грустном состоянии, и я решила, что всё исправят макраме-шторы (улыбается). Конечно же, я не сплела ни одной шторы, но я написала создательнице этого урока Даше Потебня: «А может быть, ты сама хочешь сплести мне шторы на Байкале?». И она отвечает: «Конечно, хочу». А Даша – это суперзвезда в мире современного макраме, у неё вышло три книги в издательстве «Манн, Иванов и Фербер», а сейчас выходит четвёртая. Она работает уже не как человек из дома пионеров, который плетёт кашпо, а делает абсолютно безумные работы. И она написала, что едет плести на Байкал, у себя в соцсетях. А у неё 40 тысяч подписчиков, которые тоже загорелись поездкой. Вместе мы решили сделать макраме-кэмп. Через несколько часов в этот же день у нас появились 13 участников, которые купили билеты, и у нас случился наш первый творческий кэмп на Байкале.

По такому же принципу мы потом затащили сюда мозаичистов, и мозаичный кэмп у нас появился. Мы все обросли мозаикой, хотя это один из самых дорогих видов искусства в производстве и реализации. Только сейчас у нас только мозаики миллиона на четыре.

Нужно обязательно ездить и что-то новое узнавать на большой земле!

— Каким вы считаете своё поколение – тех, кто родился в 1980-х? Как его можно охарактеризовать, на ваш взгляд?

— У меня нет вообще никакой выборки по году рождения, потому что я, наверное, человек, который меньше всего общается со своими ровесниками. Я перестала общаться с ровесниками, когда выпустилась из университета. У меня настолько широкий и разнообразный круг общения: мне телеграм каждый день говорит, что сегодня день рождения у пяти моих друзей. У нас только волонтёров в прошлом году было 100 человек! Художников к нам уже приезжало около 70. Прямо сейчас на территории находятся 15 художников, им всем разное количество лет. Чаще всего я оказываюсь самой старшей в комнате, но как ни странно, не самой умной (улыбается). Я даже не знаю, как можно рассуждать о поколении.

Мне интереснее рассуждать о представителях определённой профессии или определённого образа жизни. Условно говоря, горожанин на удалёнке, который приезжает к нам работать волонтёром, берёт для этого отпуск за свой счёт, чтобы работать руками и увидеть результат своего труда. Я понимаю, чем отличается житель большого города от жителя небольшого города или села, чем отличается турист от местного.

Очень интересно жить в парадигме постоянной смены людей вокруг тебя. В этом смысле «Радуга» многому меня научила. Мама меня мало воспитывала, но оставила мне в наследство «Радугу», которая меня постоянно воспитывает. Здесь случается много озарений, вплоть до того, когда постоянно к тебе приезжает какой-то волонтёр, и ты думаешь: ты такой классный, как же мы будем без тебя… А потом волонтёр уезжает, приезжает другой – не менее классный. Такие штуки учат очень быстро принимать решения, быстро прощаться с какими-то ситуациями, быстро их отпускать. У тебя просто нет времени на лишние переживания и сомнения, у нас сезон очень короткий. Нужно за два месяца успеть заработать денег на год вперёд, а до этого успеть смонтироваться, закончить строительные работы.

Мне очень интересно жить, и мне кажется, это самое главное! Не спокойно, не комфортно, не суперсчастливо, а интересно. Просыпаешься утром – тебе интересно, что будет дальше. Это как фильм, который тебе интересно смотреть. При этом даже не важно, что за жанр у этого фильма, это может быть комедия, любовная мелодрама или фильм ужасов. Пока есть интерес, есть цель жизни.

Фотографии предоставлены Анной Назаровой