Александр Филиппов-Чехов: «Мне кажется, я живу не свою жизнь»
В мире, где литература всё чаще измеряется рейтингами продаж и спросом на популярные издания, есть место монотонной, кропотливой и очень важной работе. Если вы любите немецкую литературу без прикрас — колючей, парадоксальной, настоящей — вы наверняка знаете имя Александр Филиппов-Чехов. Он выпускник МГУ, германист, филолог, переведший на русский язык более 50 трудов — от нервного пульса Франца Кафки и лабиринтов Роберта Вальзера до нобелевских трудов Эльфриды Елинек и Петера Хандке. Главное его детище, изменившее лицо российского книжного нишевого рынка, — издательство libra.
libra — это, скорее, автопроект, построенный на бескомпромиссной любви к тексту. С 2015 года, вкладывая собственные средства, Александр выпускает книги, которые до него в России или не издавали, или издавали «не так», по его мнению. Его визитная карточка — дерзкая транслитерация. «Брэхьт» вместо привычного Брехт, «Хайм» вместо Гейм. Это филологический жест, способ сломать лёд «прилизанной» традиции и дать читателю услышать подлинное звучание немецкого слова, его шершавость и ритм.
Александр Филиппов-Чехов совмещает сразу несколько ролей. Он эксперт премий «Национальный бестселлер» и «Ясная Поляна», куратор переводческих резиденций в Доме творчества Переделкино, шеф-редактор журнала «Иностранная литература». Парадокс этого человека в том, что, живя в текстах Кафки и Мюллера (драматурга сюрреалистичного и тяжёлого), глубоко погружаясь в проблемы российского книжного бизнеса, он сохраняет удивительную жизнерадостную странность. А в свободное от переводов время вышивает крестиком и наблюдает за птицами. Как ему удаётся всё успевать и при чём здесь птицы — Александр рассказал в интервью.
«В переводах я спринтер»
— Вы постоянно живёте в Переделкино? Как у вас появился дом в этом замечательном месте?
— Я там снимаю дом.
— Я думала, возможно, он от кого-то перешёл в наследство.
— Там всё функционирует так же, как и должно было функционировать прежде, то есть члены Союза писателей получают дачи в пользование пожизненно, а после смерти писателя через полгода семья обязана съехать. Эта система до сих пор работает. Ну, помимо того, что там в 1980-1990-е много чего было приватизировано и выкуплено.
А я работаю в Доме творчества писателей с 2021 года, поэтому просто снимаю в посёлке жильё. Я не состою ни в каких союзах, мне ничего ни от кого не досталось (улыбается). Да и вообще там по наследству ничего не передаётся. Была и, наверное, есть сейчас система так называемых «жёписов» (жён писателей). То есть, если вы писатель, вам нужно, чтобы ваша жена тоже вступила в Союз писателей, тогда она сможет там оставаться. Но, повторюсь, поскольку никогда членом каких-то союзов не был, я не знаю точно.
— Почему именно в Переделкино решили жить?
— Мотивация простая: это рядом с моей работой. Вообще у меня всегда была мечта идиота — жить на даче. Но у моих родителей дача была в городе Сергиев Посад. Я ещё школьником думал, что всё это, конечно, прекрасно, но в школу оттуда не поездишь каждый день. А сейчас, поскольку работа позволяет, можно там жить и приезжать в город.
Если отвечать более абстрактно, у меня нет ни малейшего пиетета к этому месту, к этой литературе, к этим писателям. Я сотрудник Дома творчества, и очень счастлив там работать. И всё.
На фото справа — Александр на «Дачном дне» в Переделкино
— То есть какой-то особой атмосферы, что там хочется творить, нет?
— Для меня нет. Я к этому абсолютно равнодушен, честно говоря. Простите, если я вас разочаровал.
— Вовсе нет!
— На самом деле, я же не творю, я просто перевожу книжки. Для того чтобы книжки переводить, никакой специальной атмосферы не нужно. Я очень люблю в поезде переводить, например. Там прекрасно переводится.
— Это, видимо, какая-то длительная дорога должна быть, да?
— Переводчики бывают разные, бывают те, кто переводит огромные романы или собрания сочинений. Это такие стайеры. Я не умею так, я очень непоседливый, поэтому я спринтер. Короткие дистанции, короткие тексты. Мне скоро становится скучно.
Есть такое предубеждение: переводчик сел, на него снизошло, и он сидит, переводит. Это не так работает. Вы берёте книгу, и поначалу она у вас вызывает шок. Потом через одну-две странички мозги сами настраиваются на неё, поднастраивают окуляры и прочее-прочее. Вы, грубо говоря, подбираете ключик к этой книжке. А потом вам нужно ещё 200 страниц доперевести, уже настроившись на какую-то ноту. Поэтому главное — в начале поймать нужный тон, а потом всё пойдёт.
— Современные технологии помогают в этом? Искусственный интеллект?
— Это очень интересно. Я всегда говорил: не волнуйтесь, машинный перевод как 50 лет назад придумали, так до сих пор и разрабатывают. Но в последнее время я готов изменить своё отношение к этому. Оставим в стороне все технические переводы, медицинские, юридические, там уже ничего не надо делать, всё сделают за нас, и замечательно.
Нам остаётся художественная литература, которая тоже бывает разной. Готов поспорить, что какую-нибудь беллетристику нейросеть замечательно за нас переведёт. Что касается более сложных вещей, построенных на сломе лексической сочетаемости, наверное, пока нет. Просто потому, что технологии заточены под подбор, а тут нужно сначала подобрать, а потом сломать эту сочетаемость.
Например, в журнале «Иностранная литература» мы издаём романы из старого архива «Вестника иностранной литературы» (журнал, издававшийся в России с 1891 года, преемником которого стала «Иностранная литература» — прим. ред.). Недавно мы готовили один роман, викторианский, на английском языке. И в журнале по какой-то причине, может быть, просто по ошибке, была пропущена глава. Нам нужно было её восстановить. Наш выпускающий редактор Георгий Лагунов обучил какую-то нейросеть, «скормив» ей несколько других глав из этого романа. И она прекрасно эту главу перевела, естественно, с небольшими корректировками, абсолютно в духе остального текста перевода, что вызвало у нас восторг.
В том же романе были стихотворные эпиграфы, с ними она справилась вообще прекрасно. Предложила два-три варианта, мы выбрали нужный, чуть-чуть подправили, редактор же в любом случае даже человеческий перевод правит. Но я тешу себя надеждой, что с текстами, которые я люблю переводить, например, Роберта Вальзера, Хайнера Мюллера, пока нейросеть не справится.
«Когда наблюдаешь за птицами, время течёт медленнее»
— Возвращаемся к Переделкино. Меня очень заинтересовала тема птиц. Как наблюдение за птицами вошло в вашу жизнь? Было ли это увлечение с детства, или оно пришло позже?
— Мне кажется, я вообще живу не свою жизнь, потому что если быть предельно откровенным, никогда не хотел быть переводчиком, тем более с немецкого языка. Мои родители — врачи. Они всё детство мне подсовывали разные книги про животных. Я зачитывался всякими энциклопедиями и книжками Джеймса Хэрриота про ветеринарию.
У меня была мечта стать ветеринаром или зоологом, заниматься животными. Но школа — «ось зла», и она во многом нас формирует. Я учился в Москве в немецкой школе, и немецкий язык тогда я ненавидел просто до дрожи. А потом уже в старших классах, что-то, видимо, то ли у меня в голове поменялось, то ли учительница новая пришла, и у меня хорошо пошёл немецкий язык. А физика, необходимая тогда для поступления на биологические специальности, совсем не пошла. И всё. Вот поэтому поступил я, куда поступил, и стал заниматься, тем, чем занимаюсь.
Но хобби же важнее работы, правильно? Моё хобби — животные и птицы. В последнее время, в основном, птицы. Я чисто эстетически их люблю, мне нравится за ними смотреть, наблюдать.
Но на самом деле Переделкино и птицы — не обязательно связанные между собой темы, потому что когда я жил в Москве, на проспекте Вернадского, там тоже довольно зелёный район, и этих птиц — множество, причём разных. В Москве огромное разнообразие птиц!
— Разнообразие? Но мы же видим только голубей, ворон, воробьёв, синиц…
— Это вопрос желания. Например, даже синицы бывают разные, их четыре вида, по меньшей мере, а на самом деле, даже больше. Вопрос бёрдвотчинга — это вопрос, в первую очередь, наблюдения. Даже в Москве можно много за кем понаблюдать. Понятно, что мы живём не в тропическом лесу, у нас фауна небогатая, но довольно разнообразная.
В Переделкино более 40 видов птиц, это только я насчитал за последние пять лет. И периодически появляются новые. Природа постепенно очищается от людей, слава богу (улыбается). Птицы мигрируют, в этом году они есть, в следующем году их нет. Но, действительно, в Переделкино наблюдать за ними проще и приятнее, там людей поменьше.
— В одном из интервью вы сказали, что мир природы всегда был для вас бескрайним и пронизанным солнцем, в противовес узкому миру литературы. Помогает ли наблюдение за птицами проветривать голову от работы?
— Очень сильно помогает. Когда человек хочет быть переводчиком или мечтает открыть собственное издательство, есть иллюзии, что он будет где-то там заниматься творчеством. Это всё враньё, вовсе не так это выглядит, потому что, если вы занимаетесь издательством, вы имеете дело со складом, тиражом, бумажками, отгрузками, продажами, маркетплейсами и прочим.
Если вы хотите просто переводить, то да, но многие молодые переводчики не понимают, что абсолютно у любой профессии есть ещё и физиологическая сторона. Профессиональные заболевания вроде геморроя бывают у переводчиков, болит поясница, суставы устают от тыкания в компьютер, глазки болят. Это наша реальность.
А потом выходишь и наблюдаешь за птицами, и это помогает, потому что сразу время начинает течь по-другому. Вроде медленнее, а на самом деле так же, но просто ты его чувствуешь. Когда провёл несколько часов за компьютером, они пролетели безвозвратно и очень быстро. А вышел в поле или в лес, и время течёт медленнее. Может быть, это иллюзия, но это приятно.
Обложка книги издательства libra / Александр держит погибшего птенца чайки на Куршской косе
Вообще, когда мы читаем, мозг нам рисует кино, то есть мы его раздражаем. Не в смысле «бесим», а в биологическом смысле раздражаем наши рецепторы. Чтение — это активный процесс. А когда мы за чем-то просто наблюдаем: летит птица или сидит птица, или мы ждём, что сейчас прилетит птица, мы видим готовую картинку. В этот момент мозг расслабляется.
Ещё есть предубеждение: чтобы заниматься бёрдвотчингом, надо знать наизусть всех птиц. Это вовсе не обязательно. Можно и не знать, можно действительно знать не всех, как вы сказали, синица, голубь, ворона, без подробностей. Но есть такое понятие «насмотренность», оно и в бёрдвотчинге очень важно. Потом вы подсознательно начинаете различать птиц по голосам и постепенно эту систематику тоже изучаете, потому что хочется узнать, что это за птицы. И начинаете потихоньку отличать мужское оперение от женского, ювенильное — от взрослого и так далее. Это само происходит.
— А дома у вас есть животные?
— Дома у меня собака. Была у меня одна завиральная идея — держать дома какую-нибудь птицу, например, сову. Но с некоторых пор законом запрещено держать дома хищных диких птиц. Раньше можно было на птичьем рынке купить сову. Но это тоже негуманно, она поймана в лесу и находится в каком-то плохом состоянии.
Есть желание всяких птиц держать дома, конечно, но это большая ответственность — птички хрупкие. Человек же Homo Sapience, у нас, как у всяких высших приматов, есть желание не просто посмотреть, а ещё и подержать, погладить, а птичкам этого не надо.
Недавно мы издавали книжку Йоханнеса Тинеманна (имеется в виду «Росситтен. Тридцать лет на Куршской косе» — прим. ред.) про кольцевание птиц. И я два раза был на биологической станции на Куршской косе. Мне там за то, что я издал книгу их основателя, дали немножечко покольцевать птиц, половить их, подержать. На самом деле, это удивительное ощущение, когда держишь в руках какого-нибудь пятиграммового королька. Тогда становится понятно, почему мы их так любим — потому что мы подсознательно хотим о них позаботиться.
Но вообще животных у меня дома очень много, просто они не млекопитающие. Я очень люблю чешуйниц, это такие насекомые, очень древние, динозавров застали. Они очень трогательные, в отличие от всяких неприятных тараканов. Чешуйницы серебристого цвета, маленькие, буквально 2 миллиметра. Питаются целлюлозой и по ночам шныряют везде. Животных вокруг много, гораздо больше, чем вам кажется!
«За пять лет переводческих резиденций мы «оприходовали» почти все европейские языки»
— Вы занимаетесь переводческими резиденциями в Доме творчества Переделкино. Расскажите, пожалуйста, об этом проекте и о своём участии в нём.
— Действительно, есть такой формат, который, может быть, не все посетители Переделкино видят, — резиденции для писателей и переводчиков. Но они проводятся уже пять лет. Что касается переводческих резиденций, они происходят раз 6-7 в год. С некоторых пор ещё делаем переводческие резиденции под названием «Переделкино+» (мы в шутку называем его «Переделкино крест») — это резиденции в регионах, которые мы организуем при поддержке разных местных организаций.
Собственно, эти резиденции бывают двух типов, одни посвящены тем или иным языкам, другие — каким-то темам. За эти 5 лет мы почти все европейские языки уже «оприходовали». В этом году у нас большой цикл посвящён языкам народов России. Тема неочевидная, но для меня продолжает открываться какими-то неожиданными гранями. У нас уже прошли две резиденции: чувашская и удмуртская, буквально на днях, 8 апреля, приедут татары. В планах — карельский язык.
Дом творчества Переделкино
Когда к нам на резиденцию приехали чуваши, я услышал, что они между собой говорят по-чувашски, а удмурты между собой говорят по-удмуртски, по-русски никто между собой не разговаривает. Это же касается и татар. Более того, в чатах этих они тоже переписываются на своих национальных языках. Для меня это было откровением.
Что касается карельского языка, я к своему стыду недавно узнал, что в Тверской области есть отдельная община тверских карел, у которых своя письменность, и они общаются на карельском языке, а вовсе не по-русски. И при этом все эти люди активно переводят и русскую литературу на свои национальные языки и национальную литературу — на русский язык. Так что огромная работа там происходит. Надеюсь, мы благодаря Дому творчества её немножко подсветим.
Что касается выездных мастерских, мы их уже сделали везде: от Владивостока до Калининграда. В Калининграде будет вторая только в этом году. В Казани мы делаем эти мастерские практически дважды в год вместе с центром современной культуры «Смена». Там они посвящены, скорее, тому, что называется модными словами «локальная идентичность», каким-то ещё не переведённым местным сюжетам.
В апреле поедем в Калининград, будем переводить книжку, которая называется «Куршская коса и её обитатели» — историческое исследование с местными ребятами, с местными преподавателями, с местными переводчиками. Потому что, собственно, цель всех переводческих мастерских и резиденций — дать людям из регионов, не москвичам, возможность приобщиться к Дому творчества Переделкино, где, по идее, у них должны пробуждаться творческие импульсы. Надеюсь, они пробуждаются.
— В Калининграде какое население? Там же немцы исторически, да?
— В Калининграде есть Балтийский федеральный университет. Не знаю про другие языки, но что касается немецкого языка, там всё очень хорошо. Там такие пассионарии, на которых держится вообще всё высшее образование в России. И вот по забавной случайности, первая мастерская, которую мы делали, была по переводу книжки Тинеманна. Там было пять или шесть студентов, но никто из них не был родом из Калининграда, они все были приезжими. Мы переводили книжку про эту орнитологическую станцию.
Дело в том, что Куршская коса в разное время была разными людьми населена. И, собственно, в Калининграде тоже разные исторические слои, последний, стёртый в 1945 году, — понятно какой, прусский, не немецкий, а именно прусский.
А книжка, которую мы сейчас будем переводить, про историческое население. Кто жил на этой косе? Почему она называется Куршская? Спойлер: там жили курши. Есть нюанс, что эта коса политически поделена между двумя странами: Россией и Литвой. И Литва, которой принадлежит север косы, сохраняет исторические памятники и объекты, но не следит за природой. А мы — наоборот, природу охраняем, но исторические памятники особо не чтим. Это происходит по разным причинам, объективным, историческим. Но наша задача — книжку перевести и немножечко эту тему подсветить.
«Маленькость помогает нам каждую книжку делать очень тщательно»
— У вас хватает времени на своё издательство?
— У меня очень мало времени остаётся на своё издательство, к сожалению. Но надо отдать должное, что оно уже более-менее само работает, ему уже 10 лет. Когда я его основывал, у меня в голове был, условно говоря, списочек того, что надо издать.
— Как раз хотела спросить про него. Уже издали всё, что планировали?
— Нет, мы до середины даже не добрались, потому что постоянно сыпется что-то ещё, и оно всё отодвигается. Спустя 10 лет я пришёл к тому, что как бы ни хотелось быть панком-издателем и издавать что-то для души, порой мы часто издаём что-то в надежде на финансовую прибыль. То есть издаём какие-то книги, за которые меня, может быть, наши преданные фанаты ругают. Но сорри. Мы должны жить, и чтобы издавать нечто завиральное, то, что ради чего всё основывалось, мы порой идём на компромиссы. Но с возрастом понимаешь, что это абсолютно нормально. Нет книжек, за которые мне было бы стыдно, так что всё будет происходить дальше своим чередом. Времени мало, но его хватает.
— А какие преимущества есть у маленького издательства?
— Никаких. У нас есть сейчас специалист по продажам, человек более молодой, чем я. У него есть амбиции к какому-то финансовому росту. Можно всё, что угодно, масштабировать, приложив определённые усилия. То есть маленькость — это не плюс и не минус, это просто вопрос вашего желания.
Александр на книжном фестивале в Казани / Книги, изданные libra в 2025 году
Раньше ещё было предубеждение, что маленькие — это настоящие, они ради идеи работают, а большие — нет. Но это иллюзия: рост требует вложений. Но порой, что очень важно, маленькость помогает каждую отдельную книжку делать очень тщательно. Потому что в больших концернах есть всякие KPI, планы и прочее. У нас никаких планов нет, мы можем эту книжку мусолить до бесконечности, и только мы решаем, когда она должна пойти в печать.
— А как в вашей жизни объединяются два потока: то, что вы в libre издаёте, и то, что в «Иностранной литературе»?
— libra издаёт книжки, которые я хочу видеть на своей полке. Что касается книжной серии «Иностранной литературы», там гораздо больше книг, у нас есть план на год. Нужно издавать примерно по книге в месяц, а это довольно высокий темп для небольшой команды.
У нас ещё есть идея активно работать с архивом. Архив гигантский — с 1891 года, мы должны весь его раскопать и показать, что делали наши предшественники. Мы не устаём на всех публичных мероприятиях говорить, что коллектив, который сейчас делает «Иностранку», это карлики, стоящие на плечах гигантов. Потому что то, что люди до Первой мировой войны сделали в этой области, невероятно большая работа. Мы сейчас издаём книжную серию, условно говоря, по книжке в месяц, а тогда издавали сразу собрание сочинений. Причём тиражи были не чета нынешним. Это было великолепно спродюсированное, крайне финансово успешное предприятие, которое окончилось только из-за того, что всё рухнуло в связи с Первой мировой и другими событиями, последовавшими за ней. Нам надо у них учиться.
Более того, у меня есть коллекционерская идея: мы на аукционах и прочих площадках собираем архив «Вестника иностранной литературы», тот самый, старый. Нам есть чему поучиться у людей, которые придумали и развивали подписку. Все эти механизмы были придуманы ещё тогда: как читателя удержать, какими способами, что ему предложить. Интересно поизучать, какая там была дана реклама, сколько её было, где она была расположена и так далее.
То, что мы издаём в журнале, никак не может коррелировать с тем, что мы издаём в libre. Порой бьёшь себя по рукам, потому что хочется что-то забрать себе. Например, роман Марии фон Эбнер-Эшенбах «Питомец общины». Это культовый, хрестоматийный роман, опубликованный в «Вестнике иностранной литературы», который я с радостью бы издал в libre, но не могу, он принадлежит другой институции.
Бывают пересечения. Например, персона Генриха Фогелера, это такой интересный художник. Мы издавали про него книжку «Ворпсведе» Райнера Марии Рильке. Фогелер основал колонию художников Ворпсведе, а потом приехал в СССР и публиковал оттуда путевые заметки художника. Они вышли в немецкой версии «Интернациональной литературы», предшественника «Иностранки». А сейчас мы должны эти очерки собрать и издать в серии «Иностранки», хотя мне очень хочется включить их в книжку, которую мы переводили на резиденции в Переделкино. Рано или поздно все эти сюжеты перекликаются. Но опять же, надо бить себя по рукам и не забирать чужого.
«Я не имею отношения к Антону Павловичу Чехову»
— Банальный вопрос хочется вам задать: про фамилию. У вас двойная фамилия, она на вашем «этапе» стала двойной или на «этапе» родителей?
— Это я её сделал двойной, но люди почему-то любят спекулировать тем, что я не имею отношения к Антону Павловичу Чехову. Я действительно не имею к Антону Павловичу Чехову ни малейшего отношения, потому что у него не было детей, по крайней мере, насколько мы знаем.
Есть пара нюансов, которые для меня лично очень важны. У меня есть мама и папа, и каждый из них повлиял на меня по-своему. История семьи моего отца чуть менее нам известна в силу разных экстравагантных причин. А семья матери — это потомки одного из братьев Антона Павловича Чехова, Михаила Павловича.
Если взглянуть на генеалогическое древо нашей семьи, там есть уникальные люди. Например, мой дедушка, Олег Сергеевич Чехов, был основоположником волейбола в России, основал Федерацию волейбола, был тренером и так далее. Но есть нюанс: все Чеховы учились в МГУ, кроме моего деда, который поступил в Институт физкультуры, где познакомился с бабушкой. Я очень люблю Институт физкультуры, потому что если бы там дедушка не познакомился с бабушкой, меня бы не было. Но он в МГУ не учился и прервал эту линию. Моя мама стала врачом, она тоже училась не в МГУ. Но для меня было важно следовать семейным традициям, поэтому я поступил в МГУ.
Чеховых довольно много, но есть ощущение, если бы я не взял мамину фамилию, этот род бы потихоньку прервался. Тем более, что я очень благодарен своей матери. Именно благодаря ей я поступил на филфак. Она всегда меня поддерживала во всяких моих начинаниях, переводческих и издательских, когда никто в меня не верил. И то, что я взял мамину фамилию, это просто моя благодарность ей лично. Мне важно именно это.
Антона Павловича Чехова я глубоко уважаю как мецената и врача, но совершенно не люблю как писателя. И уж тем более довольно глупо и смешно спекулировать отдалённейшим родством с писателем. Но наш гуманитарный, книжный мирок очень завистливый и во многом глупый. Почему-то людям очень ценны фамилии. Для меня это странно, но я понимаю, что гуманитарии — люди эгоцентричные.
Меня вообще смущает, что я обязан подписывать свои переводы. Мне хотелось бы, чтобы моей фамилии там не было, потому что книжка, которую мы сделали и издали с коллегами, сама за себя говорит, мы не важны. И почему мне нравится собирать тот же самый архив «Иностранки» или нравится работать в институции, будь то Дом творчества или «Иностранная литература», потому что понимаешь прекрасно, ты оттуда уйдёшь (по разным причинам — умрёшь, выгоришь, уволишься), а институция продолжится без тебя. И ты — просто часть этого большого организма, куда ты что-то привнёс на каком-то этапе.
Что касается архива «Вестника иностранной литературы», его делали достойнейшие люди, просто мы их не помним. Наверное, это правильно, потому что они сделали то, что превысило их самих. И издательство libra — это не издательство Александра Филиппова-Чехова, это просто издательство libra. Там много людей работает, и я там не так уж и важен, надеюсь.
— Возвращаясь к теме классиков, тоже в одном из интервью вы сказали, что в девятом классе ещё разлюбили Толстого и Достоевского.
— Да я их и не любил.
— А как с русской литературой у вас? Что цепляет, нравится?
— Русская литература разная. Я, безусловно, её читаю и люблю. Единственное, я не читаю никакой современной русской литературы, кроме пары авторов, за которыми я слежу. Это Владимир Сорокин, который, к сожалению, с 2013 года, когда вышел роман «Теллурия», больше ничего стоящего, на мой скромный взгляд, не написал. И я очень люблю книги Михаила Елизарова, читаю их все. Далеко не все мне нравятся, но вот последний роман «Юдоль» прочитал с большим удовольствием, прекрасная книга.
Что касается более-менее классического, у меня самый банальный вкус: Гоголь, Платонов, Гончаров. «Обломова» я очень люблю. На самом деле, очень полезно почитать классическую русскую литературу, потому что мы же говорим на русском языке, который всё время меняется. При этом меняется порой, побуду филологическим снобом, в какую-то не в лучшую сторону, в него проникает много всего из разговорной речи, например, притяжательные местоимения, которые там не нужны. Так как мы стали интернетоцентричны, у нас, я имею в виду, коллег-переводчиков, стёрлось разграничение письменной и устной речи. Иногда мои усилия, как редактора, сводятся к тому, чтобы очистить письменную речь от наносного разговорного субстрата. Порой это бывает сложно, потому что и сам этим грешишь. Но есть классическая русская литература, где всё чисто.
— Недавно со знакомым обсуждали разницу переводов. Приведу банальный пример: есть классический перевод романа «Над пропастью во ржи» Риты Райт-Ковалёвой, а потом Максим Немцов сделал ещё один перевод. Как на ваш взгляд, нужно ли переосмыслять, привносить что-то современное в уже устоявшиеся произведения?
— Не буду обсуждать коллег, там уже без меня обсудили. Но могу сказать про свои переводы: я люблю переводить драматургию. И вот я перевёл, условно говоря, 20 пьес, из них 15 — это были перепереводы. Мне кажется, можно совершенно спокойно перепереводить тексты. У нас просто индустрия не заточена под переиздание новых переводов, если это не что-то суперпопулярное. Тут каждый решает сам для себя. Вот тебя спрашивает заказчик, надо ли перевести заново. Ты открываешь книгу и видишь, надо или не надо.
Поверьте, жизнь очень короткая, и у каждого переводчика есть список того, что он хочет перевести. Есть отдельные коллеги, переводящие немецкую классику по восьмому разу специально заново, но, по-моему, на это нет оснований.
Что касается Райт-Ковалёвой, она переводила с разных языков, и её переводы с немецкого языка, в частности, переводы Кафки меня абсолютно устраивают. Можно многое пытаться перевести, сделать лучше. Она сделала то, что было нужно. Когда я что-то перевожу заново, значит, там есть или ошибки, или люди что-то не так поняли, так бывает.
Возвращаясь к вашему вопросу про современные технологии: у нас есть банальнейшая современная технология, которая называется интернет. Там лежит большое количество словарей. Мы ими активно можем пользоваться. Нам это быстро, просто, гораздо проще и быстрее, чем нашим предшественникам. У нас реально больше технических инструментов, чтобы перевести точнее, быстрее и в итоге сделать лучше.
Фото: Дом творчества Переделкино, личный архив Александра Филиппова-Чехова
