Юстис Рей: «Иногда я сомневаюсь, что я писатель. Мне кажется, я всех обманула»

Недавно сервис «Яндекс Книги» порекомендовал мне книгу «Желая Артемиду» автора Юстис Рей. Меня сразу зацепила обложка, на которой изображён фрагмент полотна 18 века «Умирающий святой Себастьян» Франсуа-Ксавье Фабра. А после того, как я перевернула первую страницу, понравился и стиль письма — в меру сложный, многоцветный, но понятный, увлекающий в особый мир.

Я даже не сомневалась, что это зарубежная литература, поэтому сразу удивилась тому, как качественно сделан перевод, и стала искать имя переводчика. Но его не нашла, потому что Юстис Рей на самом деле зовут Настей, она пишет по-русски, а живёт в соседней с нами Беларуси.

«Писательство как хроническая болезнь»

— Как-то вы назвали писательство «хроническим заболеванием». Как долго вы «болеете» и насколько вам хочется «выздороветь»?

— Если даже хочется, вряд ли у меня получится (улыбается). Как там говорится: если ты можешь не писать, то не пиши. Но я пока не могу. Я всю сознательную жизнь этим «болею». Сколько себя помню, я всегда что-то придумывала и мечтала стать актрисой, путая желание притворяться разными людьми на бумаге и на сцене. Но актерство не имеет ко мне отношения — вряд ли я смогу что-то показать на сцене. Стеснение присутствует. Оказалось, что мне хочется не просто быть разными людьми, но рассказывать истории. Когда я была ребёнком, мне почему-то не приходило в голову всё записать. Начала только подростком. 

Хочу ли я «излечиться»? Сложно сказать. Иногда хочу. Но вряд ли у меня есть выбор. Конечно же, можно это прекратить на какое-то время, но потом это всё равно вернётся, и не стоит рисковать. Лучше понемножку делать каждый день. Писательская работа для меня — болезнь, которой ты время от времени можешь наслаждаться.

— Это не ваша основная профессия?

— Нет, потому что вряд ли получится на деньги, заработанные писательством, выжить в современных реалиях. У меня филологическое образование, я преподаю английский язык. И если что-то пойдёт не так, я, по крайней мере, не умру под мостом. 

И, в принципе, когда ты делаешь из увлечения профессию, всё сразу ставится на поток. Ты не можешь ждать год, два, три, чтобы написать что-то новое, как я это делаю. Тебе нужно условно каждые полгода что-то выдавать, чтобы это продавалось. И мне не очень нравится идея коммерциализации. Соответственно, если ты хочешь творить, то тебе нужна ещё одна работа. На творчество остаётся меньше времени, но можно подумать и сделать лучше. Я вообще не очень умею работать в сжатые сроки.

— В романе «Желаю Артемиду» описывается довольно печальная, даже мрачная картина детства персонажей. Я уверена, что с вами такого не было. Но всё же, как ваш детский опыт помог создавать героев?

— Многие читатели предполагали, что у автора было ужасное детство. Мне даже писали: «Я не представляю, что вы пережили». Ничего такого не было, я всё придумала. Я очень благодарна за то, какое у меня было детство. Мама воспитывала меня одна, и до сих пор время от времени воспитывает в хорошем смысле. И я очень благодарна ей за то, что она давала мне возможность ничего не делать.

Я могла часами лежать, слушать музыку, смотреть в потолок, что-то придумывать. Может быть, мама об этом и не догадывалась. Что еще больше меня удивляет, потому что я бы на её месте не позволила своему ребёнку вот так бессмысленно проводить время. Вот, она куда мудрее и дальновиднее меня.

«Раньше говорить про абьюз было не принято»

— Сейчас время очень сильно изменилось, согласитесь. Вы же росли в 2000-е? 

— Да. Мои одноклассники должны были куда-то ходить, даже если они этого не хотели, в какие-то секции, играть на музыкальных инструментах. Мама меня никогда не заставляла. Если ты хочешь — занимайся, хочешь бросить — бросай. Твоя жизнь, и ты можешь делать с ней всё, что хочешь, в рамках разумного.

И когда тебе дают такой выбор, ты не хочешь делать ничего плохого, потому что у тебя нет никаких препятствий и смысла бунтовать. Я в большинстве случаев всё правильно выбирала. Меня не ругали ни за оценки, ни за что-то подобное. Чаще всего был разговор: «У нас есть такой вариант и такой. Давай подумаем, что мы можем сделать». И это совершенно противоположно тому, что я показываю в своих книгах. Поэтому, наверное, я пытаюсь не то чтобы прожить — я не хочу это проживать, — но посмотреть на жизнь с другой стороны. То есть это немножко такое мазохистское желание, желание драмы.

— Эти темы, насколько я понимаю, сейчас в воздухе витают: абьюз, домашнее насилие, насилие по отношению к детям.

— Мне кажется, это всегда было. Просто было не принято об этом говорить.

— Да, вот не принято было говорить. А сейчас острые темы ставят во главу угла, открывают эти тайные комнаты: например, что родные люди, близкие, годами совершают насилие. Мне кажется, важно об этом говорить, даже если ты этого не знаешь изнутри, но творческий человек может это представить себе, пофантазировать и сказать об этом.

— Никто не захочет читать о том, как всё было гладко, и все друг друга понимали, принимали. Ты начинаешь изучать, как это было у кого-то. В литературе нужен конфликт, а их десятки, нужно только найти. И отношения в семье — один из них. 

Если незнакомец на улице обозвал или даже избил, это неприятно, но это не предательство. А когда это происходит в семье, об этом гораздо страшнее сказать, потому что ты любишь этого человека. Куча искажений в голове. Примерно как с психическими отклонениями — говорить о них стыдно.

Хотя если ты миллениал или, как сейчас говорят, «зиллениал» (то есть зуммер плюс миллениал) уже не стыдно. Я как раз зиллениал. Я и мои ровесники считаем, что нужно ходить к психологу, к психиатру, если есть запрос, мы можем говорить об этом. Я не хожу к психологу, но и не думаю плохо о людях, которые это делают, наоборот думаю: вау, здорово. Это большая работа. И у тебя есть на это деньги.

— Вернёмся к вашим персонажам. Все персонажи, как вы говорили, это какая-то часть вас. С кем сложнее было всего себя ассоциировать? 

— Я такой человек, который не сможет совершить ничего противозаконного. Трусиха, короче, и очень совестная. Поэтому не стоит говорить, что антагонисты — это часть меня, это вызов, гипотеза «а что будет, если»… Вряд ли я смогу искренне ассоциировать себя с таким персонажем.

Позицию жертвы понять можно, всё равно же когда-то меня обижали, есть опыт. Но когда это человек, который, грубо говоря, режет других на куски, то нужно изучать людей, которые это делали, или придумывать, фантазировать, как бы это могло быть.

Я иногда что-нибудь могу кому-нибудь мелко соврать, а потом ходить часами и думать, зачем я это сделала. Если это будет действительно что-то важное, вряд ли я смогу с этим жить. 

«Визуализация образов — признак зуммера-миллениала»

— Мне понравилось, что вы каждому герою подбираете визуальный образ актёра или какого-то реального персонажа. Зачем вы это делаете? 

— Наверное, это тоже признак зуммера-миллениала. Принято считать, что клиповое мышление это плохо, но у всех нас оно клиповое, и проще найти кого-то,  им «заразиться» и попробовать перенести его черты на бумагу. Но я не всегда так делала. Начала для читателей, нежели для себя. А потом привыкла к этому и подумала: ладно, можно пойти на Pinterest, полистать что-нибудь и потом сесть писать, что-то придёт. Я визуально воспринимаю мир, поэтому мне так проще. И это даёт вдохновение.

— И всё происходящее и в «Духовке Сильвии Плат», и в «Желая Артемиду», это не Россия, не Беларусь, а какой-то совершенно вымышленный европеизированный или американизированный мир.

— Интернациональный.

— Почему именно эти вот интернациональные моменты…

— Почему не панельки, почему не хтонь? Я обычный человек, который ездит на автобусе и ходит покупать хлеб, а это никому не интересно. По крайней мере, мне это было бы неинтересно читать. А чтобы оправдать все эти красивые картинки в Pinterest, как будто нужно переселиться в другой мир. У меня вообще никогда не было мысли перенести реальную жизнь в произведение. Это был бы какой-то очень скучный дневник.

Опять же, нужен конфликт. В какой раз я говорю это слово (улыбается)? В моей жизни его нет. Когда ты переселяешься в другой мир, как бы отстраняешься от себя настоящего и пытаешься что-то придумать. Возможно, в этом есть и попытка защититься.

— И читателям, как мне кажется, тоже интереснее про другие миры читать.

— Условно говоря, если ты работаешь клоуном, на арене ты надеваешь специальную одежду, а потом её снимаешь и идёшь жить свою обычную жизнь. Вот что-то такое и у меня. Мне даже предлагали: напишите о чем-то русском. Но я понятия не имею что. Обычно, когда пишут про Россию, то это что-то про многоэтажки, алкоголизм, неблагополучные семьи. У меня такого опыта нет в этих декорациях и желания его изучать пока тоже.

— И романтическая история получается.

— Да, романтизация, мне это не нравится. Но я ещё недостаточно выросла, чтобы избежать её. Всё, что происходит в книгах, с романтическим флёром. Пока так.

«Я слишком маленький автор, чтобы меня кто-то профессионально критиковал»

— Как вы относитесь к критике, и насколько вас это задевает или, наоборот, стимулирует на что-то?

— Нужно разделять критику и негативные отзывы. Мне понадобилось время, чтобы научиться их различать, потому что в основном я получаю негативные отзывы от читателей, от таких же обычных людей, как я. У них, условно говоря, нет специального образования, они просто высказывают свое мнение. И ты никогда не знаешь, кто по ту сторону экрана тебе попадётся. Может быть, этот человек вообще тебя не поймёт, или он увидит там что-то, чего ты даже не имел в виду.

Я слишком маленький автор, чтобы меня кто-то профессионально критиковал. На самом деле всегда знаешь, где было хорошо, а где не получилось. Особенно, когда проходит время, и ты видишь, что там не дожал, там пережал, вот это нужно было не так написать. Ты сам это осознаёшь, и тебе не нужно, чтобы тебе ещё сверху стучали этим по голове.

Единственное, чего я жду — момента, когда отправляю рукопись в издательство. Оттуда мне приходит вот такой лист: плюсы, минусы, что можно исправить, что непонятно. Тогда у меня нет обиды, только благодарность, и я начинаю судорожно читать. Со многим соглашаюсь, исправляю. Допустим, в «Артемиде» был довольно большой список, он так и назывался «Плюсы / минусы». И что-то из этого я исправила, что-то так и планировала сделать, в этом и был смысл, но, возможно, его не так поняли.

А негативные отзывы я и себе, и другим советую не читать. Потому что это ничего не изменит. Кстати, положительными отзывами тоже не стоит упиваться, потому что нужно понимать, что ты из себя представляешь по-честному. А когда читаешь положительные отзывы, слишком возвышаешься, и это тоже не совсем про  реальность.

Когда я только начинала, публиковалась на самиздат-платформе, там каждый отзыв был на вес золота. Если отзыв хороший, ты думаешь: «неделя удалась». Плохой —  ты всю неделю ходишь как в воду опущенная. В те годы это было важно, потому что платформа работает так, что тебе нужны отзывы. И ты всё это читаешь, накручиваешь себя. Или, наоборот, думаешь: «сегодня я гений». 

— Какие инструменты сейчас есть для того, чтобы быстрее, оперативнее издаваться, и вообще издавать книги самому? Раньше многие люди в стол писали, никто про них не знал. Сейчас же легко дойти до читателя… 

— Я бы не сказала, что легко. Чем больше возможностей, тем больше конкуренции. Сейчас не так уж просто достучаться до читателя. Если раньше выходило 10 книг, а все остальные оставались за бортом, но всё-таки 10 выходили, то сейчас их тысячи, но непонятно, как там что-то отыскать.

Есть самиздатовские платформы, с которых я начинала, но у меня есть опыт только в электронке. Вообще самиздат предполагает, что ты сам идёшь в типографию, выбираешь, как печатать, делаешь вёрстку, редактируешь текст, создаешь обложку, помимо того, что сам всё пишешь. А ещё ходишь на почту и отправляешь. Я знаю людей, которые так делают, но я бы не смогла. Ну и, соответственно, ты всё это бесплатно делаешь.

— Наоборот, ты платишь за то, чтобы издать книгу!

— Я имею в виду работу, вёрстку, редактуру, ты это всё сам делаешь, либо кому-то платишь. То есть когда ты писатель, выполняешь пять функций, а в этом случае — пятнадцать.

Есть последний вариант — издательство. В принципе, что тоже возможно сейчас. Особенно, если у тебя уже есть аудитория. Но у меня её не было. 

— А вы посылали в издательство работу, или они вас сами заметили?

— Я сама отправила, ко мне никто не приходил. Я была уверена, что книги не будет. Ну кто я? Просто девочка, которая написала какую-то книгу. Я решила: хорошо, дам себе шанс. Скорее всего, ничего не получится, но я сделаю всё, что от меня зависит.

Я всё сделала, как было написано на сайте издательства «Эксмо». У него же есть разные импринты. Я не знала, куда попаду, просто отправила текст в «Эксмо». Написала синопсис, сделала всё, что требовалось. Сейчас у молодых авторов почему-то бывают проблемы с тем, чтобы следовать указаниям. Но это важно, потому что если ты что-то упустишь, тебя не допустят.

Мне долго пришлось ждать. Честно говоря, я уже и не надеялась. Через пару месяцев я подумала, что ответа не будет. Но где-то через год, может, больше мне ответили. Книгу взяли.

— В одном из интервью вы сказали, что писательство слишком личное дело для коллаборации. Но если всё-таки пофантазировать, с кем бы из живущих или уже ушедших авторов, вам бы хотелось бы создать совместный проект?

— Мне важно, чтобы это был человек, максимально похожий на меня. Потому что, когда ты пишешь, ты как будто голый сидишь и порой рассуждаешь на очень странные темы. Соответственно, если ты работаешь с кем-то, тебе надо этому человеку максимально открыться. Это мог бы быть любой человек похожий на меня, кто-то вроде моего ментального двойника.

Я так говорю «любой», как будто их много. Но на самом деле таких нет, я таких не знаю. Дело не в том, что это должен быть очень большой профессионал или известный автор. Нет, нужен человек, который со мной на одной волне. Шанс того, что он существует, во-первых, очень мал, во-вторых, вряд ли я на это подпишусь, ведь писательство — это единственная сфера, где я всё решаю, я бог, хотя это очень громкое слово. Но, возможно, это одна из немногих причин, почему я продолжаю.

— То есть, кумиров в литературе у вас нет?

— Предположим, например, это был бы Достоевский. И что бы мы с ним делали? Скорее всего, он бы уничтожил моё эго, и всё, на этом, собственно, наша работа закончилась бы. Поговорить с кем-то толковым, посмотреть, как он работает — это интересно, но именно работать с ним вряд ли. Я же, скорее всего, выбрала бы того, кто лучше меня. А это очень больно, когда кто-то лучше тебя. Соответственно, лучше в одиночку.

— Что для вас сложнее, писать в потоке или уже потом перечитывать, редактировать текст?

— Если это поток, то здесь ничего сложного, надо просто бить по клавишам как можно быстрее. Не люблю самый начальный период, когда ещё ничего нет, и нужно каждый раз возвращаться к пустому листу, и в самом-самом конце, когда уже сдаёшь рукопись в издательство, и у тебя начинается паранойя, ты сомневаешься в каждом слове. А действительно ли человек на 60 процентов состоит из воды? Перепроверяешь факты и сходишь с ума. Вот эти две крайние точки не люблю. Со всем остальным, пока это легко изменить, можно работать.

— Вы говорили, что вам ближе зарубежная проза. Есть ли русскоязычный автор, которого вы цените? 

— Я могла бы сумничать и назвать кого-нибудь из классиков, но всё, что происходит в русской классике, мне чуждо. Как будто я смотрю на это со стороны, меня в этом нет. Может быть, я ещё не доросла, или форма мне не подходит. Либо, возможно, она слишком мужецентрична, что тоже меня смущает.

Однажды у меня был порыв найти список всего, что нужно прочитать, топ-20, топ-50, топ-100 лучших книг и закрыть этот гештальт. Но у меня ещё ни разу не получилось. Поэтому я пришла к выводу, что и не буду себя заставлять.

«Если у тебя есть образование, ты умеешь читать, писать, считать и у тебя есть свои деньги, значит, ты уже феминистка»

— А кого из зарубежных авторов можете выделить?

— Маргарет Этвуд, Джанет Фитч, автор романа «Белый олеандр», Салли Руни. И нон-фикшн надо упомянуть, потому что сначала тебе нужно прозреть, а уже потом обратиться ко всему остальному. Из нон-фикшн это «Невидимые женщины» Кэролайн Криадо Перес и «Миф о красоте» Наоми Вульф. Мне кажется, эти книги действительно что-то во мне изменили.

— Как вы относитесь к вопросам феминизма? Используете ли феминитивы: авторка, блогерка? Мне всегда режет слух, как они звучат…

— Я пытаюсь внедрить это. Мне тоже не нравится, как это звучит, но не важно, что мне нравится. Если это поможет женщинам быть видимыми, то вообще не имеет значения, как я отношусь к этим словам. Мне очень не нравится, когда люди говорят, что они неправильные, что их не существует. Но «студентки» тоже когда-то не было, и что? Например, говорят «женщина-комик». А почему не «комикесса»? Или «женщина-адвокат». То есть это какой-то особый подвид, что ли?

Слова «вайб» тоже в словарях нет, по крайней мере, в русских. Но мы же его используем. Опять же, «писатель» — это кто? Скорее всего, кто-то типа Толстого, Достоевского, Чехова. Но вряд ли мы подумаем про…

— Агнию Барто?

— Да, про женщину. Все мужчины писатели, а мы тогда кто? Правда, иногда я сомневаюсь, что я писатель, мне кажется, я всех обманула. Но я не про себя говорю, а в целом. Поэтому я за феминитивы, которые использовать нельзя, по крайней мере, в России.

— Но их же активно используют.

— Пока нет запрещающего закона, но, скорее всего, над тобой будут потешаться, если ты это делаешь. У нас вообще искажено понятие феминизма. Что это такое? Какие-то сумасшедшие женщины хотят то, что у них уже есть. Я думаю так: если у тебя есть образование, ты умеешь читать, писать, считать и у тебя есть свои деньги, значит, ты уже феминистка, даже если это отрицаешь.

В общем, я бы хотела, чтобы феминитивы существовали, как можно активнее входили в нашу жизнь без порицания, это важно, даже если нам не нравится, как они звучат, но пока мне сложно их использовать. Но я очень горжусь теми, кто это делает.

— Что для вас означает писательский успех? Изменилось ли это восприятие с того момента, как вы начали писать книги?

— Изначально это были большие тиражи, много денег, куча фанатов — попсовое представление об успехе. Но сейчас я понимаю, что не смогла бы выдержать какой-то колоссальный успех, даже популярность. Поэтому сейчас все иначе: я хочу делать то, что мне нравится, что сейчас проблемно бывает, учитывая цензуру, то есть ты не можешь писать так, как тебе нужно.

Когда ты понимаешь, как всё работает, ожидания становятся более реалистичными. Ты осознаёшь, что это не то чтобы сильно прибыльная индустрия. Если есть возможность творить и люди, которые тебя поддерживают, пусть даже их немного — всё. Ты уже успешен.

«Когда мне будет 50, я смогу просто давить авторитетом»

— В одном из интервью вы упомянули, что хорошо разбираетесь в кино. Какой фильм вы пересматриваете, когда нужно поднять настроение или, наоборот, погрузиться в особую атмосферу?

— Пересматривать не люблю. Жизнь слишком коротка, я хочу как можно больше нового увидеть. Каждый раз, когда возникает такая идея, я понимаю, что потрачу эти два часа на что-то уже знакомое, тогда зачем это нужно. Поэтому сложно найти новый фильм. Ставки слишком высоки. Я могу эти два часа просто искать его.

— А любимые фильмы есть? Из недавно просмотренного что-то понравилось?

— Наверное, любимых по жизни нет. Но из последнего мне понравился фильм «Боб Тревино поставил лайк». Ещё — «Гадкая сестра», что-то вроде «Субстанции», но немножко другая версия, про то, как мы меняем себя, чтобы вписаться в общество. «Боб Тревино поставил лайк» — про проблемы дочерей и отцов, он незатейливый, но очень трогательный. Но нужен похожий опыт, чтобы сильно этим проникнуться.

— Что из музыки нравится? Вы обычно пишете под музыку или в тишине?

— Зависит от того, что мне нужно. Если сконцентрироваться, я пишу на чистый лист, то, скорее всего, буду делать это в тишине, потому что у меня и так много всего в голове. Если нужно вдохновиться, могу послушать что угодно: от Бритни Спирс до Rammstein. И в принципе когда я работаю, звучит какая-то фоновая музыка или звуки природы: шум дождя, снег падает. Наверное, я старею. У меня не хватает фокуса, чтобы быть и там, и тут, поэтому нужна тишина, либо как минимум отсутствие слов.

— Как раз заговорили про возраст. Интересно, вам же 30 недавно исполнилось? Как вы эту цифру перенесли? 

— Я вообще не понимаю, о чём все говорят. Я чувствую себя точно так же, как раньше, физически. Естественно, я меняюсь, но это не связано с 30-летием. С 27 до 29 я тоже поменялась каким-то образом. Это связано с течением времени, а не с определённой цифрой.

Например, вчера я была у стоматолога, меня спросили, сколько мне лет. И мне было странно сказать «30», нужно было немножко подумать. Нет, я не чувствую себя очень умной или наоборот старой из-за возраста. Но был, да, момент, когда было сложно принять именно цифру. В обществе есть представление, что это какой-то рубеж. Мне кажется, с возрастом жизнь становится лучше. Я не хотела бы вернуться в 20.

— Почему? 

— Это было слишком сложно. Не понятно, что я здесь делаю, кто я. Хаос вокруг происходит. Сейчас я уже более-менее понимаю, что мне нравится, чего я хочу. А главное — что я могу выбирать. Раньше как будто музыка разных жанров звучала в комнате, а теперь остались только две песни, но они сочетаются. Я думаю, к 40 будет ещё лучше. Для писателя возраст как будто бы бонус. Сейчас кажется, что меня никто не воспринимает всерьёз. Возможно, когда мне будет 50, я смогу просто давить авторитетом.

— Знаю, что вы в шутку называете себя «домашним животным».

— Это не шутка. Я кот, который почему-то живёт жизнь человека. 

— У вас нет домашних животных?

— Нет, видимо, это я, но мой муж мне об этом не говорит (улыбается). Мне необязательно куда-то выходить, чтобы получить новые эмоции, вдохновение. Я могу лежать на диване, и тут (в голове) такое будет происходить. А на улице нужно следить за дорогой, машины, светофоры. Вряд ли придумаешь что-то.

— Тем не менее, многие могут в дороге сочинять.

— Это опасно. Я так иногда делаю, но это неправильно. Сейчас я уже останавливаюсь, снимаю перчатки, записываю в телефон, иду дальше. Раньше я так не делала, может и машина сбить, всё что угодно может произойти. Если ты куда-то едешь путешествовать, скорее всего, ты настолько ждёшь того, что должно произойти, что вряд ли что-то напишешь. Переработаешь впечатления в тот момент, когда вернёшься.

— Если же вы всё-таки выходите за пределы своего дома, где чаще всего бываете? И что посоветуете посмотреть в Беларуси?

— Если я куда-то иду, то в лес, а природа в принципе такая же, как в центральной России. Ну как, я иду? Муж говорит мне: «Если хочешь, давай куда-нибудь сходим». И я соглашаюсь. Бродим по лесам, я фотографирую всё вокруг, а он ищет грибы.

А из городов… Вы же были в Минске? В целом, замысел поняли (улыбается). Если приедете в другой город, скорее всего, он будет небольшим, уютным, чистым, где ничего особенного не происходит.

Фото предоставлены Юстис Рей