Кухня, коты, комьюнити: рецепт идеальной галереи от Марии Мичи
Мы встречаемся с Марией в её галерее ARBUZZ в Москве. Главные обитатели и всеобщие любимцы здесь – кот Маркус и кошка Жужа. Они совершенно разные по характеру, но похожие внешне, оба белые и с гетерохромными глазами, и оба со сложной судьбой. Прежние хозяева выгнали котиков, и Марии пришлось долго выхаживать их и даже нанимать Маркусу зоопсихолога. Лишь спустя годы они начали доверять людям и сейчас готовы знакомиться с посетителями выставочного пространства. А ещё коты – настоящие звёзды телеграм-канала галереи, где неизменно собирают множество лайков.
На первый взгляд, эта история не имеет отношения к интервью, но ведь именно из таких подробностей и складывается объёмный портрет героя. Человека, которому не всё равно. Человека, который прежде думает о других, даже при условии, если теряет для себя. Человека, который может создать дом, кажется, в любых условиях – на заводе или в чужой стране. Именно такой мне показалась Мария.
— Вы родились в Казахстане. Ваши родители там работали?
— Да, я из династии врачей. Мои родители учились в городе Целинограде, где в 1980-е годы был один из лучших медицинских вузов страны. Целиноградский медицинский институт – альма матер для многих докторов. У меня папа хирург, мама лор-врач, они познакомились ещё студентами. Я родилась в студенческой семье врачей. Моё детство проходило в малосемейке, то есть, по сути, в общежитии, где жили одни врачи. Потом было распределение, папу, как ценного специалиста, распределили в Петропавловск, небольшой город на границе северного Казахстана. И он уехал туда работать, а мама поехала за ним.
Корни у нашей семьи, и с маминой, и с папиной стороны, из Казахстана, но наши предки были репрессированными корейцами. Моя фамилия – Мичи – корейская.
— То есть это ваша настоящая фамилия, не псевдоним?
— Да, это фамилия по паспорту, она бабушкина. Мои предки – корейцы из Приамурской области, которые были когда-то сосланы в Казахстан.
МИКРОБНАЯ КАРТА ТРЕТЬЯКОВКИ
— И много лет спустя ваш интерес к медицине вылился в проект, связанный с микробиологией? Расскажите про проект «Микробное тело», который вы делали в 2025 году в самарской резиденции «Художник +».
— У меня был совместный проект с микробиологом Ольгой Кондратенко (заведующая кафедрой медицинской микробиологии и иммунологии СамГМУ – прим. ред.), и я в огромном восторге от него. Мне кажется, что сама Ольга в душе художник, несмотря на то, что она доктор наук, доцент и читает лекции студентам. Я вижу, как она организовала лабораторию, которую возглавляет. В ней работают молодые люди с горящими глазами, которые увлечены наукой, ставят эксперименты и активно «заражают» коллег желанием исследовать мир. На мой взгляд, это очень близко к художнику.
Когда я подавала заявку на опен-колл и выбирала, с кем можно вступить в коммуникацию, у меня не было сомнений: конечно, с врачом-микробиологом, потому что, когда растёшь среди врачей, живёшь в этой среде, для тебя какие-то вещи просто естественны.
— Очень интересно. Немного подробнее расскажите про этот проект. В чём его суть?
— В прошлом году Третьяковская галерея в Самаре объявила опен-колл. Резиденция называлась «Художник +»: предполагалось, что там будут художники и люди не из художественной среды, которые должны стать проводниками в разных областях жизни. Там были и повар, и тренер по плаванию, и микробиолог.
Сама Фабрика-кухня, где находится филиал Третьяковской галереи, – это концептуальное здание, нагруженное историческим контекстом. Поэтому важно было предложить такой проект, который бы был связан с темой пищевой промышленности. Бактерии в этом смысле оказались очень удачным вариантом.
Поскольку человек, который туда приезжает, художник, – чужеродный элемент, интересен его взгляд со стороны. Я примерила на себя роль исследователя, естествоиспытателя, очень условно разделила Фабрику-кухню на пять зон, в которых мы с Ольгой собирали с поверхности микроорганизмы. Это делалось для того, чтобы ответить на вопрос, что там происходит на микроуровне. А потом мы выбрали добровольцев из числа сотрудников Фабрики-кухни, с их согласия взяли пробы с их кожи. Получился портрет человека и портрет места через невидимые человеческому глазу микроорганизмы.
Это было интересно, потому что выяснилось, что Третьяковка практически стерильна. Единственным «источником жизни», как мы посмеялись, был кулер в бэк-офисе: там можно было видеть расцвет бактерий. Ольга из этих проб вырастила колонии. Я ездила к ней в лабораторию, потому что нельзя было привозить биологический материал в общественное место. Там я делала визуальное исследование, у него есть дневник, который сейчас находится в Третьяковской галерее. И потом на основании этого визуального исследования я брала цвет, форму, форму края и делала общий портрет человека, который связан с этой средой, и микробную карту Фабрики-кухни.
Я рисовала акварелью с сухими пигментами и работала на хлопковой ткани, возвращаясь к первоисточнику. Моей задачей не было создавать реальный портрет, я следовала тем результатам исследований, которые были получены в лаборатории. Когда же цвета распределились определённым образом, то получилось, что это похоже на расположение органов в теле человека. Это было очень похоже на плащаницу, и многие угадали этот референс туда, получилась первородная жизнь, то, откуда всё взялось на земле. Мне хотелось, чтобы это так или иначе считывалось в визуальном языке.
Проект вызвал большой интерес, кураторы меня пригласили для участия в международной экологической биеннале, и я для них сделала ещё 10 работ на основе тех материалов, которые я получила в Третьяковской галерее. Конечно, мне хотелось бы сделать микробную карту ГЭС-2 или «Гаража», но этот проект требует участия профессионального микробиолога. Может быть, появятся заинтересованные люди, я с радостью буду продолжать проект, потому что мне интересно это исследовать. Это попытка взглянуть на человека через микробы. Интересно представлять, что если бы изменилась наша оптика, то как бы мы могли друг друга видеть…
ЧЁРНЫЙ ЛЕБЕДЬ
— И, тем не менее, вы не стали врачом, а получили профессию юриста…
— Да, почти 15 лет я работала юристом. Я очень рано начала работать, прямо с первого курса. Во-первых, была такая финансовая необходимость, было много желаний у молодой девушки, а у семьи не было возможности эти желания обеспечивать. А во-вторых, на третьем курсе юристу нужно определиться со специализацией, и мне хотелось сделать это, исходя из своих практических навыков.
— Какую специализацию вы выбрали?
— Гражданско-правовую, я занималась хозяйственными сделками. И какое-то время работала инспектором по земельному контролю в Ямало-Ненецком автономном округе. Я облетала весь полуостров Ямал до самого Северного Ледовитого океана. Меня после университета пригласили туда работать.
— И всё-таки потом вы решили выбрать искусство?
— Это произошло не просто так, у меня все было прекрасно, я делала хорошие проекты и вообще считала себя успешным юристом. Но, как я всё время смеюсь, в жизни женщины бывает чёрный лебедь – рождение ребёнка. Ребёнок у меня родился с некоторыми сложностями со здоровьем, из-за чего я долгое время не могла вернуться к интенсивной практике. У него была сильная пищевая аллергия, он не ел, не спал, это была очень серьёзная ситуация. Врачи посоветовали сменить климат. Нужно было выбирать: или ты мама, или ты делаешь карьеру дальше. А искусство, на самом деле, всегда было рядом со мной.
В моём детстве было очень много переездов из-за того, что развалился Советский Союз, родители бежали из Казахстана, который остался без света, воды и отопления. В сложные 90-е папа подрабатывал таксистом, ремонтировал обувь, брался за любую работу, потому что государственные поликлиники и больницы не могли гарантировать необходимый доход. Поэтому выживали, как могли, и в этом поиске лучшей доли вынуждены были буквально каждые четыре года переезжать. Я шучу про это – кочевой образ жизни у нас в крови (улыбается).
И потом было продолжение этой кочевой истории – когда после рождения ребёнка я была вынуждена переехать и жила практически на две страны, в Турции и России. Так продолжалось долгое время, пока состояние здоровья ребёнка не улучшилось. В то время я начала активно рисовать. У меня не было амбиций художника, скорее, это был такой способ мыслить. Я занималась в мастерских, ходила на частные занятия к художникам, ещё работая юристом. Я училась в Школе акварели Сергея Андрияки, там по 6 часов штрихуешь какое-нибудь яйцо или луковицу, а в это время твой мозг решает юридические задачи.
То есть я не мыслила никакими выставками, никакими идеями делать карьеру художника или как-то развиваться в этой области, это было просто рядом со мной как часть жизни. Когда я уехала в Турцию, стало понятно, что юрист с российским дипломом там не очень нужен. А поскольку я понимала, что эта история не на один день, она завтра не закончится, мне нужно было думать, что я могу делать. И тогда я обратилась в сторону искусства, потому что это было рядом, это было близко.
Я училась в London College of Fashion, думала, что уйду в фешн-индустрию, потому что в Турции активно развито производство тканей. Мне казалось, что если я буду развиваться, то смогу себя там реализовать, потому что было непонятно, как будут дальше обстоять дела со здоровьем ребёнка. А потом у него стала выравниваться ситуация, я поняла, что это не совсем то, что мне нравится.
И постепенно я пришла к искусству. Я училась у Владимира Дубосарского, у Юрия Леонидовича Шабельникова. Это было какое-то счастливое время, когда они преподавали в Высшей школе экономики, где я закончила магистратуру: на базе своего образования получила диплом магистра изящных искусств.
Можно сказать, что у меня сложное образование, когда база – философия, логика, понимание мироустройства из юриспруденции, а на это наложились технические навыки из многочасовых уроков. А потом Владимир Дубосарский научил выходить в большой формат и мыслить, как художник.
МЫСЛИТЬ, КАК ХУДОЖНИК
— Что вам дала работа с Владимиром Дубосарским? Я его почему-то не воспринимаю отдельно от соавтора, Александра Виноградова… Сразу представляю их работы.
— Я очень хорошо помню этот момент, когда я впервые увидела огромную их работу в Третьяковской галерее на выставке, посвященной искусству 2000-х. Я подумала: боже, а как сделать картину размером 5 на 15 [метров]! Это был совместный проект Дубосарского и Виноградова. И потом, когда я увидела, что в Вышке преподает этот легендарный художник, мне очень захотелось попасть к нему в мастерскую. Меня завораживало его творчество. Я понимала, что просто не представляю, как написать работу такого большого размера. Могу понять, как делать 50 на 70 сантиметров, меня научили. А вот так?
Это же другое отношение к пространству. Это вообще другое мышление. И Владимир не учил нас: вот тут тень расположена правильно, тут тень неправильно. Все нюансы были вторичными. Первичным было то, как ты мыслишь, как художник. Что внутри тебя должно произойти для того, чтобы набраться смелости и написать холст 3 на 8. Помню, была очень смешная ситуация, когда на очередном модуле я сделала 25 работ. Он заходит в мастерскую и говорит: «Всё хорошо, Маш, а долго ты будешь эти открытки рисовать? Давай уже начнём приближаться к задаче, с которой ты пришла» (улыбается).
Это была большая удача, что он с каждым занятием потихоньку внедрял мысль, что ты не художник на час, не художник на вечер, не художник на месяц. Покидая мастерскую, ты не перестаёшь быть художником. И ты должен поменять свой подход к работе, своё отношение, ты должен мыслить себя как художник, а это другое отношение к миру. Это проектная работа.
Он приучал к дисциплине, это тоже очень большой урок. Ты думаешь: я художник, я свободен, могу сегодня так, завтра так. Но Владимир дал нам очень чётко понять, что это так не работает, нужна самодисциплина. Ты должен считать, ты должен думать, ты должен прикидывать. Что значит, ты хочешь сделать работу 7 на 15? Зачем тебе это нужно? Размер – это тоже способ что-то манифестировать, а не просто удовлетворение своего эго.
Владимир до сих пор всех своих учеников поддерживает, находится в контакте, и это тоже отдельная важная часть, когда не разрывается связь с учителем, и ты всегда можешь к нему обратиться за советом, за помощью.
Юрий Леонидович Шабельников занимался композицией, историей искусства. Он водил нас по выставкам, показывал работы других художников. И какими-то беседами, неудобными вопросами он давал нам понимание, что такое поле современного искусства. И это какие-то вещи, знаете, когда о них пытаешься говорить, они могут быть похожи на какой-то эзотерический разговор. Это сложно передаваемые вещи, потому что если ты не слышишь его манеру задавать вопрос, ты не совсем понимаешь, кто он как художник.
Многие студенты не понимали, протестовали, не ходили на его лекции. А потом происходило короткое замыкание, которое тебя заставляет менять мышление, критически относиться к миру, задавать вопросы. И когда ты с уважением относишься к учителю, думаешь, почему он так делает, начинаешь это анализировать и понимаешь: вот кто такой постмодернист, или художник, который вот с таким дискурсом работает, вот он как действует, оказывается. И ты через этот пример тоже учишься.
ARBUZZ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ
— Вы в Турции начали активную деятельность?
— Да, это были 2018-2019 годы. Очень сложный был период. Первое, что приходит на ум, страшно остаться в одиночестве, в изоляции. И ты начинаешь вокруг себя собирать какое-то комьюнити, художников, студентов. И я стала собирать это комьюнити, организовывать для них выставки, я училась и одновременно эти знания применяла на практике. Сейчас я уже могу осознать это и сказать, что ребёнок подарил мне возможность прожить какую-то другую, интересную и насыщенную жизнь.
Потом встал вопрос своей мастерской, развития собственной практики. Галерея в том виде, в котором она представлена сейчас, – это то, что постепенно выросло за 10 лет. Потому что, когда ты думаешь: мне нужно снять мастерскую, ты не хочешь сидеть один, окукливаться в углу. Для меня было важно находиться в дискурсе, в диалоге, было много вопросов. И началось с того, что я стала просто кооперироваться с людьми, сначала одну комнатку сняла, как-то её обустроила, потом вторую сняла, обустроила, сдала в аренду. Появлялась маленькая ризома, грибница, мы начали обрастать, появились связи, возможности. Я стала делать резиденцию в Турции для коллег, чтобы художник мог туда приехать, бесплатно жить, работать в моей мастерской, вместе делать какие-то проекты.
В 2019 году я сделала большой проект на очень хорошей площадке Kültür Merkezi, это культурный центр в городе Алания. Нас поддержал муниципалитет, дали большие баннеры для рекламы, то есть мои 3 на 15, только реклама выставки русских художников в Алании. Это было здорово, интересно.
И так постепенно всё это уплотнялось, обрастало, и при переезде в Москву сначала у нас появилась галерея на площади Гагарина. Это был завод, 300 квадратных метров вместе с мастерскими. Мы ещё самозахватывали немножко коридор, то есть были разные интервенции (улыбается). Там мы пробыли буквально два года, и здание пошло под снос. Я снова оказалась в поиске помещения, ходила, бродила, искала.
Для меня была принципиальна локация, мне нужно было по-прежнему заботиться о ребёнке, было много вещей, связанных с организацией его жизни, обучения, и логистика имела значение. И я нашла это помещение (на границе Даниловского района и Замоскворечья, на улице Павла Андреева – прим. ред.). Оно было не в том виде, конечно, как сейчас, это были просто такие помещения, порезанные на офисные закуточки. Атмосфера была совсем другой, наш стеклянный купол, который вы видите, был зашит подвесным потолком «Армстронг».
Я поняла, что, наверное, готова взять на себя ответственность и всякие финансовые риски, забрать это помещение под один контракт, создать здесь мастерские для художников. Я взяла под своё крыло всё это помещение, и мне нравится, что мне удалось сохранить вектор комьюнити. Мы вместе через беседы, через общение развиваем и проясняем для себя, что такое быть художником, как это всё происходит. И получилось здорово, что мне удалось эту идею воплотить и на уровне планировки, потому что у нас галерея со стеклянным куполом – это ядро, сердце помещений, а по периметру находятся мастерские. Ещё у нас есть зимний сад и выход на крышу.
— А люди здесь те, что были на площади Гагарина?
— Нет, другие люди. Потом уже, когда я закончила ремонт, стала искать, звать резидентов. Ставка была точно такая же, как по району, здесь нет никакой доплаты. И художники стали друг у друга спрашивать, узнавать с помощью сарафанного радио, и начали приходить. У нас, например, есть двухкомнатная мастерская со своим душем и санузлом, где можно постоянно жить.
Для меня ключевым было оставить кухню. На этом месте можно было тоже сделать мастерскую, но я пожертвовала некой финансовой выгодой, оставив её как общее пространство. Я сделала её в виде такой квартирной кухни, абсолютное ощущение квартирника, это дань в сторону всех советских художников, которые создавали искусство, сидя на кухне и ведя разговоры.
И оказалось, что это действительно работает, художники ценят это место. Из своей коллекции я сюда ковёр повесила, это важная часть интерьера. На нём изображены две собаки, у нас два кота, это продолжение какого-то диалога (улыбается). Я понимала, что мастерская – это такое священное пространство, не каждый художник готов пригласить туда коллегу или гостя. Поэтому нам очень важно иметь это общее место, в котором мы можем безопасно встретиться, обсудить разные вопросы. Потом нам подбросили Жужу, следом за ней появился Маркус, и кухня стала ещё более домашней благодаря тому, что здесь живут два кота.
Нашу галерею часто называют «Арбуз», но если правильно читать, то название произносится [arbʌz]. Я изначально хотела создать место, которое управляется художником или художниками. По-английски это будет artist run space. Я много думала о том, что такое это место, и, обращаясь к истории искусства, к тому, как художники критиковали музеи, институции, коммерческие галереи, я поняла, что, наверное, место сегодня – это тот самый разговор, это дискурс. Поэтому важно слово buzz, «сплетня», «жужжание», если переводить с английского. То есть artist run buzz – дискурс, диктуемый художником, или тема, задаваемая художником. И это концептуальное название.
Профессиональное сообщество нас критикует: что это за название такое дурацкое «Арбуз»! Но я не стремлюсь поменять его и стать каким-то модным брендом. Может быть, с точки зрения коммерческой составляющей, это неправильно, но я себя и не мыслю таким классическим галеристом. Здесь место, в котором я в первую очередь выступаю как куратор – от слова «забота». И поэтому для меня очень ценно и важно, когда художники, рассказывая друг другу о нашей галерее, говорят, что это место, в котором вы будете услышаны. Где ответят на вопросы: как повесить вашу работу, как её освещать, с кем рядом разместить.
Например, мы никогда не сдаем в аренду галерейное пространство. Нельзя заплатить деньги и сделать здесь выставку. Я готова прикладывать много усилий и работать без выходных для того, чтобы эту принципиальную позицию сохранить. Потому что я понимаю, что для меня, как для художника, тоже важно, в каком ряду я буду представлена, с кем рядом будут мои работы.
И это ни в коем случае не галерея имени меня, здесь не было ни одной моей персональной выставки, потому что это общая площадка. Конечно, я участвую в групповых выставках, которые здесь проходят, но на тех же условиях, что и все остальные. Я точно так же подаю заявку на опен-колл, и если меня куратор выбирает, то я участвую в групповой выставке. Если он меня не выбирает, значит, моей работы не будет, но выставка пройдёт. Внутри я всё-таки отделяю себя как художника от человека, который по факту является куратором, директором галереи.
ТОЧКИ ОПОРЫ
— Я знаю, что многие галереи не пускают своих резидентов участвовать в других проектах. У вас такого нет?
— Наверное, я в этом смысле неправильный бизнесмен… Но если говорить об интересах художника и об интересах галериста, давайте признаемся честно, что это разнонаправленные интересы. Мне внутреннее ощущение не даёт морального права привязать к себе художника и говорить, чтобы он никуда не ходил, если я при этом не могу ему обеспечить определённый доход.
Если я понимаю, что не смогла продать его работу в течение полугода, я не считаю себя морально вправе держать его следующие два года. Это его время, это его деньги, затраченные на материалы, он же не одуванчик – не может жить без еды. Почему я должна депонировать его работу на два года? Мы находимся в рынке ограниченного спроса, и если я адекватно оцениваю свои возможности по продажам, то это просто нечестно так себя вести с коллегами-художниками.
— Я заметила, что у вас в галерее активно развивается женская тема. Я, конечно, не делю искусство на мужское и женское, мне кажется, это неправильно. Но всё равно заметно, что обширно представлено творчество женщин. С чем это связано?
— Это интересная вещь, потому что, если посмотреть на долгосрочные отношения с художниками, то это преимущественно мужчины. Я действительно могу продать работы этих художников, и я их продаю, поэтому они несколько лет представлены в нашей галерее. Женского искусства много представлено, потому что его в принципе стало больше. И сама тема стала звучать по-другому. Раньше был момент, когда казалось, что это всё какие-то несерьёзные поделки, то сейчас искусство, создаваемое женщинами, более концептуализировано, более интеллектуально. Оно выходит за рамки того, что «я вышиваю», «я мать» или «я переживаю свою телесность», и поэтому везде меня возьмите. Был какой-то момент, когда художницы ожидали, что этого как будто достаточно. Сейчас у этого появляются и более глубокие смыслы, становится интересно об этом разговаривать и на это смотреть.
Есть и другой момент. Очень часто кураторы к нам приходят со своими проектами. И так получается, что нас тоже выбирают, это взаимонаправленный процесс. И, возможно, художницы часто нас выбирают, им эта атмосфера кажется более близкой, тёплой, доступной. Это, на самом деле, интересный вопрос.
Недавно у нас открылась выставка «(Мыслимое) немыслимое», на которой свои работы представили студенты второго курса Московской школы современного искусства. Там есть отсылки к природе, к нашей связи и разрыву с природой, к телесному. Там представлено много таких тем, на которые мы сегодня не можем говорить в силу самоцензуры или в силу разных опасений. И, конечно, внутри каждого художника очень много тревоги, поэтому он пытается найти для себя точки опоры. Этим художники активно занимаются в последние годы. И эти точки опоры можно находить в разном: в себе, в природе, в фокусе друг на друге, в фокусе на отношениях, в фокусе на материнстве или науке.
ДЕВУШКА И HARLEY-DAVIDSON
— Если отвлечься от галереи, что вас радует в жизни?
— Мотоцикл (улыбается). Это всё мой кочевнический дух! Я про это думала, по-разному пыталась облекать в своей практике, но в последнее время я всё больше начинаю называть вещи своими именами. Я вожу тяжёлый мотоцикл Harley-Davidson. Проехала почти 20 тысяч километров по Америке, от Канады до Мексики, по Европе. В прошлом году проехала больше 2 тысяч километров по Сахалину… Это большое увлечение!
Несмотря на то, что мотосезон короткий, вне сезона ты занимаешься подготовкой своего тела, потому что вождение тяжёлого мотоцикла требует определённого навыка. У меня был большой перерыв в вождении, потому что права у меня с 2012 года, но потом беременность, рождение ребёнка, я не сразу смогла сесть на тяжёлый мотоцикл. Ну, а поскольку я была «укушена» байкерством в Америке, то, конечно, это Harley-Davidson, и это образ жизни, и, наверное, удовлетворение сразу нескольких моих сущностей.
С одной стороны, это кочевнический дух, а с другой стороны, панковский, подростковый, который тебе не даёт зачахнуть, закиснуть. И это, конечно, большой контакт с природой, никакая машина не даёт такого ощущения. На мотоцикле ты моментально на себе испытываешь всё: температуру, запахи, скорость ветра, другое восприятие цвета. У тебя как будто бы нет какого-то фильтра. И даже несмотря на то, что ты можешь регулировать скорость, ты обнажён. Ты ощущаешь себя обнажённым, и это совершенно другой контакт не только с природой, но и с собой тоже.
Когда ты попадаешь в путешествие в группе, там очень быстро становится ясно, кто есть кто, тем более в таких экстремальных путешествиях, как по Сахалину. Ты всё время оглядываешься через левое плечо и думаешь о том, что ты смертен.
— Что понравилось из поездок? Куда хотелось бы вернуться?
— На самом деле, вернуться никуда бы не хотелось, потому что больше манят дороги, по которым ещё не проехал. Мечтаю о Патагонии, но нужно готовиться, потому что там непростые условия. И в Африку хочу поехать. Но это пока планы на будущее. Наверное, возвращаться туда, где уже побывал, когда ещё столько неизведанного, слишком расточительно (улыбается). Мир удивительный, огромный, и он влечёт. Во мне живёт жажда авантюризма, хочется ехать, познавать. Знаете, как в компьютерных играх, у тебя вот эта часть уже открыта, тут ты всё знаешь. А вот эта чёрная зона, которую надо открывать, всё время влечёт… В жизни я испытываю примерно то же.
Фотографии предоставлены Марией Мичи
