«Рассказы как ножи». Мария Фернанда Ампуэро открывает новый латиноамериканский хоррор
Мария Фернанда Ампуэро ворвалась в литературный мейнстрим с такой мощью, что обойти её молчанием просто невозможно. В 2004 году она отправилась в Испанию, чтобы писать репортажи о жизни эквадорских мигрантов. И осталась там на два десятилетия. Этот личный опыт «жизни между мирами», постоянное чувство «другого», неприкаянного человека станет позже нервом её прозы.
До того как прогреметь в литературе со сборником рассказов «Петушиные бои» (Pelea de gallos) в 2018-м, Ампуэро прошла большую журналистскую школу. Она печаталась в ведущих изданиях Латинской Америки и Европы, а в 2012 году вошла в сотню самых влиятельных латиноамериканцев Испании.
Эксперты испанской версии The New York Times и мексиканского журнала Chilango назвали «Петушиные бои» одной из лучших книг 2018 года. Тринадцать рассказов, жёстких, как удар хлыста, где насилие, сексизм и социальное неравенство показаны не со стороны, а изнутри — глазами тех, кого это касается сильнее всего. Женщин. Детей. Тех, кто привык выживать.
Следом вышел второй сборник «Человеческие жертвы» (Sacrificios humanos), который закрепил за ней репутацию мастера тропического готического хоррора*. В своих историях Ампуэро не щадит читателя. Она заставляет смотреть в лицо тому, от чего принято отворачиваться: гниению семьи как убежища, ужасу обыденности, насилию как части повседневного ландшафта. «Ужас надо называть ужасом. Иначе это не ужас, а декорация», — уверена она.
Критики находят в её прозе отсылки к кинематографу ужасов, к библейским образам, к поэзии. Сама Ампуэро признается, что пишет не для исследователей, а для читателей. И читатели отвечают взаимностью: книги расходятся многотысячными тиражами, а писательницу сравнивают с такими величинами, как Мариана Энрикес и Агустина Бастеррика.
Но вот парадокс: при всей своей известности, переведённая на английский, немецкий и другие языки, Мария Фернанда Ампуэро до сих пор практически неизвестна русскоязычному читателю. Её книги не издавались в России. Её голос — один из самых важных в разговоре о современном насилии, жизни женщин и латиноамериканской идентичности — пока не звучал по-русски. Но это, без сомнения, вопрос времени. Потому что такие авторы не остаются в тени языковых барьеров. Рано или поздно, но мы услышим этот голос — резкий, честный, безжалостный и при этом невероятно поэтичный. Всё впереди.
— Вы переехали из Эквадора в Испанию, чтобы писать о мигрантах, но остались. Как опыт миграции и жизнь «между мирами» сформировали вашу писательскую оптику и выбор тем?
— Это очень сильно на меня повлияло. Прежде всего потому, что, меняя физическое пространство, неизбежно меняешь и пространство ментальное — и это стало поворотным моментом для моего творчества и жизни в целом. Не менее важно и другое: социальное давление, которое я чувствовала в Эквадоре, — необходимость «вписаться», «быть своей» — растворилось без следа, стоило оказаться далеко. Это был шанс жить (и писать) по собственным правилам. И в этом смысле миграция — при всей своей тяжести, при том, что это незаживающая рана, — действительно помогла мне обрести собственный голос. Голос, который я бы никогда не расслышала за тем шумом, что стоит в родной стране: «ты должна быть хорошей женщиной», «ты должна быть красивой», «ты должна выйти замуж», «ты должна стать лучше». Этот гул заглушает всё.
— В сборнике «Петушиные бои» вы часто используете элементы сказок и фильмов ужасов, но переворачиваете их условности. Почему вам интересно работать именно с этими жанрами, чтобы говорить о современном насилии и неравенстве?
— Потому что все эти повествования сформировали нас как личности. Я уже даже не думаю о фильмах ужасов, которые были так важны для родившихся в конце 1970-х, а о Библии — своего рода чудовищно жестокой сказке, которую мы слушали каждое воскресенье на мессе (плюс созерцая все эти окровавленные и истерзанные образы латиноамериканской католической иконографии). В голове девочки сказки и библейские истории, особенно из Ветхого Завета, звучали как предостережения. Позже, уже взрослой, я находила в фильмах ужасов нечто предупреждающее, но в них было больше свободы для женщин: мы могли получить нечто большее, чем принца из сказки. Это меня и заворожило.
— Героини ваших рассказов часто оказываются в ситуациях крайнего насилия, но находят парадоксальные, иногда шокирующие способы сопротивления (как девушка в «Аукционе»**). Что для вас означает «сила» в контексте патриархального общества?
— Женщины невероятно сильны — особенно там, где социальное неравенство врезано в плоть повседневности, как в Эквадоре. Скажем, женщина одна тянет дом: трое, четверо детей, пожилые родители — и именно её руки не дают семье рухнуть на дно нищеты. Она работает день и ночь — и это меняет всё. Женщины в моей стране знают: останавливаться нельзя. Падать нельзя. Это не имеет ничего общего с той «девой в беде», которую нам показывают в кино и по телевизору. Латиноамериканская женщина — это сила природы. И женщина-мигрантка — тоже. Я знаю таких женщин. Я видела их. Мне не нужно, чтобы мне о них рассказывали.
В «Аукционе» я хотела, чтобы героиня спасла себя сама — в истории, припаянной к реальности. Да, условия были чудовищными. Но и воспитание её было чудовищным: она с детства знала, что выживать — значит защищать себя от насилия, в том числе сексуального. Вот эту силу я и хотела показать.
— Вы неоднократно говорили, что журналисты часто спрашивают вас о феминизме или латиноамериканской идентичности, но почти никогда — об эстетике, литературных приёмах или ваших художественных ориентирах. Назовите, пожалуйста, ваших главных литературных учителей или эстетических вдохновителей.
— Для меня поэзия значит очень много. И, наверное, это та часть меня, о которой я говорила недостаточно. Я читаю стихи с самого детства — и моя любовь к языку рождена именно поэзией, её безграничными возможностями. Сначала были классики: Гарсиласо, Лопе де Вега, Кеведо, Гонгора. Потом — мистическая поэзия: Святая Тереса Авильская, Сан-Хуан де ла Крус. А они привели меня к сестре Хуане Инес де ла Крус — и к первому прикосновению к феминизму через слово. Позже я читала запоем Плат, Пери Росси, Сторни, Писарник, Сесара Вальехо. Вальехо — отдельная вселенная: он во многом определил мою прозу. Мне хотелось бы научиться у него этому взгляду на мир — и тому, как о мире рассказывать. А ещё с юности меня преследовало восхищение латиноамериканскими авангардистами, мастерами короткой формы. Думаю, именно у них я училась держать напряжение и прикасаться к тайне.
— Как вы работаете с языком, чтобы достичь той самой «лаконичной прозы», которая, по мнению критиков, сужает дистанцию между телом читателя и опытом насилия персонажа?
— Вероятно, это идёт оттуда, из двадцати пяти лет в журналистике. Журналист обязан рассказывать о том, что видит, — без прикрас, без увёрток, не припудривая правду. Но есть и другое: меня всегда бесила фальшь в описании ужасного, когда о чудовищном говорят эвфемизмами, будто боятся назвать вещи своими именами. Почему, если с человеком случилось то, что случилось, я должна рассказывать об этом так, словно это была прогулка по садам? Это нечестно. Нечестно перед теми, кого убили, изнасиловали, пытали, кто исчез навсегда. Я думаю так: ужас надо называть ужасом. Иначе это не ужас, а декорация.
— Сборник «Человеческие жертвы» часто относят к хоррору. Считаете ли вы сами себя писателем в жанре хоррор? И, по вашему мнению, что делает латиноамериканский женский хоррор (ваш, Марианы Энрикес, Агустины Бастеppики) таким мощным в современной литературе?
— Да, я пишу хоррор. И да, я считаю себя частью этого жанра. А секрет нашей с Марианой Энрикес, Агустиной Бастеррикой — и других — силы, мне кажется, вот в чём: мы переворачиваем нормальность. То, что считается нормой, мы показываем как чудовищное. Вот норма — есть мясо. И тут приходит Бастеррика с «Особым мясом» и взрывает всё изнутри — особенно в Аргентине, стране, помешанной на мясе. А Энрикес пишет о тех, кто на обочине, кого не видно из окон, где принимаются решения. И через них ставит под вопрос само устройство общества: кто достоин спасения, а кто — жертвы? Это не просто страшно. Это политично. Это мощно. И я счастлива быть среди этих голосов.
— Почему для вас важно говорить о насилии, которое начинается не с физического удара, а с внушённой ненависти к собственному телу?
— Потому что это начало всего. Зло, которое нам прививают против нас самих, — оно же и делает нас беззащитными. Когда ты с детства слышишь, что твоё тело — не твоё, что оно «слишком», «недостаточно», «стыдно», — патриархату уже почти нечего делать. Ты уже готова подчиняться, исчезать, служить. Поэтому я начинаю с тела. С самого первого насилия — над тем, как мы себя видим, ощущаем, смеем ли занимать пространство.
— Работа с переводчиком — это отдельный диалог. Как прошло ваше сотрудничество с Фрэнсис Риддл (переводчица произведений Марии Фернанды на английский)? Были ли моменты, когда её вопросы или решения открыли вам что-то новое в ваших собственных текстах?
— С Фрэнсис было удивительно. Она не просто переводит — она всматривается. Она спрашивала: «А в каком контексте это слово обычно звучит?», «А возраст рассказчицы влияет на выбор лексики?» И эти вопросы открывали мне мои собственные тексты заново. Я заново училась тому, что значит — переводить. Не переносить слова, а переносить мир.
— Ваша журналистская деятельность — это взгляд извне, документальный. Художественная проза — взгляд изнутри, вчувствование. Что для вас принципиально разного в этих двух способах говорить об одних и тех же социальных проблемах?
— Журналистика — это работа с реальностью. У неё есть закон: не лги, не приукрашивай, не меняй факты. И как ни странно, в этих рамках — огромная свобода. Ты учишься видеть точно, чтобы рассказать честно. А в прозе — другая задача. Там ищешь не факты, а правду. Ту правду, которой не случилось на самом деле, но которая оказывается истинной для читателя. И это отдельная игра. В ней тоже есть правила, но они совсем другие.
— В самом начале ваша собака была первым слушателем ваших рассказов. Есть ли сейчас у вас такой же первый читатель новых текстов?
— Сейчас это мой редактор и мой агент. Но никто не заменит мою собаку. Никто.
— В «Петушиных боях» смех часто звучит как оружие или реакция на абсурд ужаса. Почему вас привлекает этот образ — смеха вместо плача?
— Это прекрасный вопрос, который мне, кажется, никогда не задавали. В моём доме всегда смеялись. Всегда. Даже когда кто-то умирал. Даже когда рушились браки, когда не было денег, когда всё было по-настоящему плохо. Возможно, в других культурах или даже в других семьях этот юмор не поймут, но в моей семье это способ справляться с невыразимым. Смех для нас был способом не сойти с ума. Не провалиться в бездну.
Сейчас я учу маму не прятаться за смехом от того, что болит до сих пор. Но сначала мне пришлось понять: так устроена моя семья. Мы не говорим — мы высмеиваем. Даже то, что высмеять невозможно. Может, это чисто латиноамериканское качество, может, что-то нездоровое, но я из этого вышла. И теперь учусь плакать. Потому что плакать — тоже надо.
— Что для вас, как для писательницы, важнее всего в короткой форме рассказа? Почему этот жанр, а не роман, стал вашим основным жанром?
— Я обожаю рассказ, и мне кажется более сложной задачей написать незабываемый рассказ, чем роман. Я родом с континента, где много великих рассказчиков, и у них я училась ремеслу. Рассказ — это нож. И заставить людей добровольно порезаться этим ножом на нескольких страницах — это нечто экстраординарное. Сейчас я пытаюсь написать роман, но боюсь, что он окажется не ножом, а разочарованием. Посмотрим.
— Как вы относитесь к термину «новый латиноамериканский бум», который сейчас часто связывают с именами женщин-авторов? Это справедливая характеристика или медийный ярлык?
— Терпеть не могу это выражение. Это значит стереть века существования латиноамериканских писательниц, от сестры Хуаны Инес де ла Крус до Исабель Альенде, которые проложили путь для того, чтобы у нас была свобода писать как вздумается. Без них мы бы ничего не смогли сделать. Как и везде те, кто пришёл раньше, открыли дверь тем, кто пришёл после. Нет никакого бума. Изменился взгляд, но мы всегда были здесь.
— Когда вы понимаете, что услышанная или увиденная история должна стать не журналистским материалом, а художественным рассказом? Где проходит эта граница для вас?
— Ох, трудный вопрос. Не знаю, как на него ответить. Полагаю, внутри меня есть пружина, которая щёлкает — и вдруг понимаешь: это не хроника, это рассказ. Но я плохо понимаю механизм этой пружины. Вероятно, это что-то бессознательное.
— Вы жили в Гуаякиле, Кито, Буэнос-Айресе, Мехико, Мадриде… Как каждый из этих городов повлиял на ваш язык, ритм прозы, выбор деталей?
— Каждый город оставил след. Гуаякиль, Кито, Буэнос-Айрес, Мехико, Мадрид… Везде один язык — но разный. И это невероятно расширило мою речь, мою палитру. Язык — мой инструмент, и чем больше оттенков я в нём слышу, тем тоньше могу работать. А ещё жизнь в разных странах — с разной реальностью, разной болью, разными надеждами — меняет голову. Ты начинаешь иначе думать о том, что вообще возможно. Злишься, сопротивляешься, видишь яснее… Это бесценно.
Интервью было проведено на испанском языке. Оригинал текста здесь.
Очень хочется, чтобы мои читатели уже сейчас смогли познакомиться с творчеством Марии Фернанды. Для этого я предлагаю прочитать перевод одного из её рассказов, который называется «Страсть» и входит в сборник «Петушиные бои». В нём писательница обращается к излюбленной для себя теме — роли женщины в жизни мужчины, её силе и смысле её жизни.
* Тропический готический хоррор (tropical gothic horror) — поджанр в литературе и искусстве, в котором традиционные элементы готики и жанра ужасов переплетаются с экзотичностью и эксцентричностью тропической среды.
** В центре рассказа «Аукцион» из сборника «Петушиные бои» — юная героиня, которую привели, как на торги, в толпу мужчин. Чтобы её не продали, как вещь, она в последний момент опорожняет кишечник. И остаётся живой и невредимой.
Фото предоставлены Марией Фернандой Ампуэро
