Ксения Шинковская: «Биопанк — это утопия о будущем человечества»
Они не рычат и не скребутся по ночам. Они молчат, смотрят на тебя разноцветными глазами из-под войлочных век и… греют. Это удивительное чувство, когда впервые видишь скульптуры Ксении Шинковской: где-то глубоко внутри включается первобытный страх перед чудищем, но через секунду он тонет в нежности — ведь этот монстр мягкий.
Ксения — художник, который выбрал самый древний, самый домашний материал на земле и превратил его в портал в странное будущее. Она работает в стиле биопанк, приручает коряги, дружит с нейросетями и давно доказала, что войлоку место не только в бабушкиных варежках. Её «мягкие звери» кочуют по музеям мира, а в 2026 году оккупируют пространство знаменитой «Эрарты» в Санкт-Петербурге.
Но самое интересное происходит там, где заканчиваются красные дорожки. В латвийском Даугавпилсе — городе туманов и крепостных бастионов — Ксения нашла не просто мастерскую, а идеальный фон для своих видений. Отсюда, из тишины провинции, она задаёт неудобные вопросы: почему страшное может быть красивым? Как приручить зверя в себе? И как, собственно, уговорить шерсть стать хвостом чудовища?
Мы поговорили о том, как рождаются монстры, почему Даугавпилс лечит душу и что будет, если скрестить природу с невероятной фантазией. Спойлер: получится искусство, которое хочется обнять, даже если оно немного настораживает.
Яйцо неизвестного чудища / Символический симбиоз
«Я настолько двигаюсь по своему внутреннему ощущению того, куда надо двигаться, что даже не думаю, как меня воспримут»
— Люблю начинать интервью с неожиданных вопросов. Правда ли, что вы в юности въезжали в Кремль в 6:00 утра, чтобы там посадить клумбы?
— Да, было такое. До того, как стать художником, я училась в университете на биолога, потому что хотела работать ландшафтным дизайнером. Я достаточно быстро сделала карьеру и стала работать ландшафтным дизайнером, а та фирма, в которой я работала, озеленяла всякие городские объекты, в том числе, и Кремль.
— И детство у вас тоже было довольно интересное. Вы были очень отважным ребёнком и не боялись дать отпор, да?
— Ой, ну про детство можно бесконечно рассказывать. У меня даже есть такая книжка, она называется «100 штрихов к портрету человека. Манифест художника». И там много-много маленьких историй из детства. Это та книжка, на которую я постоянно получаю позитивные отзывы.
Например, можно рассказать, что моя мама работала в институте реставрации, и всё детство мы с ней ездили в реставрационные экспедиции, тогда только начинали восстанавливать монастыри. И вот мы ездили летом по монастырям, по старым усадьбам. Я сейчас понимаю, что это был творчески формирующий бэкграунд, когда ты можешь к этому ко всему сам прикоснуться.
Сейчас, уже спустя многие годы, я провела некоторые тесты и поняла, что у меня был так называемый высокофункциональный аутизм. Но тогда таких диагнозов не ставили, просто считали, что ребёнок со странностями (улыбается). У меня не было уважения к людям по возрасту, а исключительно по тому, что они делают. И при этом было чёткое ощущение, что надо делать мне, и как для меня правильно. И я это делала, несмотря ни на что. То есть мне сложно было сделать какое-то внушение.
«Почему я, девочка с кудряшками, как маленькая Тиффани, оказалась ночью в гетто с книжкой квантовой физики под мышкой? Может быть, это началось, когда я впервые поссорилась с родителями? Мне было 4 года, мы отдыхали в городе Сочи. Родители с друзьями сидели в ресторане, а я с их сыном стояла на балконе, рассматривая кипарисы и розы внизу.
«Как ты думаешь, — спросил меня мальчик. — Если я прыгну, я полечу?»
«Не знаю, — пожала плечами я. — Думаю, нет, но не попробуешь, не узнаешь».
Он прыгнул и, как куль, упал прямо в клумбу, даже не попробовав махать руками. И так испугался, что его заругают за поломанные цветы, что, рыдая, указал на меня трясущимся пальцем и сказал, что я его столкнула. Родители посмотрели на меня сурово и сообщили, что такая дочь им не нужна, а потом развернулись и пошли прочь.
Дорогие читатели, у которых есть дети! Запомните, так делать не надо. Ребёнок может не испугаться, а обрадоваться. И всю дальнейшую жизнь вам будет неуютно это вспоминать. Когда мои родители прошли метров 20 и оглянулись, чтобы простить меня и принять в семью обратно, меня не было на том месте». (Ксения Шинковская)
— И, возможно, эти качества потом вас открыли как художника?
— Возможно. На выставке в «Эрарте» мы беседовали с другими художниками, и я поняла, что они постоянно думают, как их воспримут, что подумают об их работах. А мне вообще всё равно. Я настолько двигаюсь по своему внутреннему ощущению того, куда надо двигаться, что даже не думаю, как меня воспримут, и понравится ли это кому-то или не понравится. Всё это неважно.
— Войлок существует тысячи лет. В чём, по-вашему, бунтарство современного художника, использующего этот материал? Почему вы выбрали именно войлок?
— Просто он меня зацепил. Мне кажется, что в жизни художника очень важно, чтобы материал зацепил. Ещё когда я работала дизайнером, я как-то ездила на выставку в Европу, связанную с ландшафтом, и случайно оказалась на крафтовой выставке, где я увидела этот игольный войлок. Тогда это была совсем новая техника, ей же совсем немножко лет по сравнению с мокрой техникой.
Мокро-войлочные аутентичные вещи у нас в семье были. И они казались мне какой-то данностью: салфетки, подставки, что-то такое. А когда я увидела, что можно из той же шерсти делать что-то объёмное, и как-то по-другому выражать идеи, меня это так вдохновило, что я накупила себе на выставке всё, что было нужно для работы. И когда я поняла, что надо расставаться с ландшафтным дизайном, у меня даже вопросов не было, чем заниматься по жизни, потому что я уже на это подсела. Войлок вообще очень в себя «засасывает».
— Проявляете ли себя в каких-то других техниках и материалах?
— Я рисую с университетских времён и постоянно делаю очень много эскизов к своим работам. Вышивкой занимаюсь, три года назад я ходила на курс по вышивке к Маше Мотылёвой (художница, которая занимается текстильными экспериментами и по-новому интерпретирует традиции вышивки — прим. ред.). Это замечательный курс, и после него я стала аккуратно добавлять вышивку к своим работам.
Одно время кураторы мне говорили, что шерсть — это несерьёзный материал, что если то же самое сделать в чём-то таком, я не знаю, в бронзе отлить, то это было бы действительно офигенно круто. В общем, я подумала и поняла, что нет. Я не готова менять материал. Мне нравится именно то, что это такое мягкое, душевное. И фиг с ним, что это не монументальная скульптура.
Несколько лет назад я сделала курс по текстильной скульптуре, в основном для того, чтобы самой в этой теме разобраться. То есть я стала этот вопрос изучать и настолько прониклась темой, что сделала курс и поняла, что это моё, то, что мне надо. Я не хочу я никаких мраморов. Хотя сама я всегда рада на это посмотреть, но не в моих руках.
«У меня есть две новости: хорошая и плохая. Плохая в том, что будет апокалипсис, а хорошая в том, что человечество примет совершенно другую форму»
— Интересно порассуждать о том, что такое биопанк. То есть, с одной стороны, вы как биолог профессионально к этому подходите, а с другой стороны как художник и при этом панк?
— Когда я начинала валять, я делала симпатичные вещи в своём стиле. Это были просто ремесленные фигуры, но они были очень востребованы публикой. Я помню, у меня были полочки в московских галереях, и всё это продавалось, и финансово я чувствовала себя прекрасно. А потом у меня произошёл перелом в жизни.
Когда я рожала ребёнка, у меня случилась клиническая смерть. И в этот момент всё было вот совершенно классически, как это описывают: светящийся туннель, я туда полетела, летела-летела, и увидела там бесконечное, сверкающее нечто. Я говорю: «Блин, что это такое?». А мне такой голос за кадром говорит: «Это престол Господень, припади к нему, вон твоё место». И показывает мне такую впадинку. И говорит: «Давай».
Я такая: «Подождите-подождите. Я только что родила ребёнка, у меня там муж остался. Как это я тут припаду? Я ж тогда не вернусь». Они говорят: «Ну ничего, они как-нибудь справятся». Я говорю: «Нет, нет, нет. Мне надо назад». Они такие: «Ну ладно, если ты хочешь назад, иди назад. Но, может, у тебя какие-то вопросы есть?»
Ловец облаков
И вот это была провокация. Я подумала: «А у меня же есть вопросы». То есть, как к биологу, как человеку, настроенному философски, мне всегда интересно, а зачем вот это всё? Я спрашиваю: «А зачем это всё? Чем это всё закончится? К чему это всё ведёт?» И мне показали такой фильм: что будет с миром в будущем.
Конечно, я не могу ручаться за истинность всего происходящего. Мои друзья-биологи сказали мне, что просто в тот момент у меня подожглись нейроны, и стали глючить. Вполне вероятно, так и есть. Но это мой опыт. Показали они мне такой прекрасный мир, который, собственно, и есть мир биопанка.
Я недавно на лекции в «Эрарте» говорила, что у меня есть две новости: хорошая и плохая. Плохая в том, что наша цивилизация закончится и будет апокалипсис, а хорошая в том, что человечество выживет и примет совершенно другую форму. И это форма жизни в гармонии с природой, в полном с нею единении, не в попытке из неё что-то себе отжать, а такая совместная песня.
И, собственно, когда я вернулась оттуда и немножко пришла в себя после всей этой истории, я стала думать, как же такое возможно? Причём не только как человек, но и как биолог, потому что то, что я там видела, какие-то странные формы жизни. Это то ли эволюция, то ли генная инженерия, то ли ещё что-то такое.
Я это всё в голове кручу, пытаюсь проработать. Но практически все формы, которые я делаю, оттуда. Я не скажу, что это воспоминания, то есть такое ощущение, что у меня остался с этим видением будущего какой-то канал, и периодически туда приходят создания, выстраиваются в этом канале, говорят: «Сделай меня, сделай». И я их делаю, и они какими-то другими смыслами наполняются. Но всё равно это изначально биопанк, как я бы сказала, это утопия о будущем человечества.
— В тот момент у вас это заняло какие-то секунды, наверное? Когда вы клиническую смерть пережили.
— Там было около семи минут.
— Минут? И мозг сохранился?
— Возможно, он у меня пострадал (улыбается). Когда я ещё училась в начальной школе, я была очень умная. И помню, как-то к нам приехала исследовательская группа, и они всех проверили, протестировали учеников, учителей на коэффициент интеллекта, и я оказалась самая умная, за что меня учителя не любили всю оставшуюся школу. Подозреваю, что после этого опыта я стала более обычной, наверное, в этом плане и более глупой. Мне хватает, думаю, как раз у меня забрали лишнее и дали что-то другое.
«Не теряй лицо!»
Раньше у меня в голове постоянно крутилось огромное количество мыслей. И это было достаточно депрессивно, потому что я совершенно не знала, к чему это приложить. Меня не интересовали ни физика, ни химия, ни математика. Мне нравились какие-то абстрактно-философские вещи, и при этом это ещё было чувство такого бесконечного одиночества, что тебе не с кем как следует пообщаться.
Когда я в университет поступила, стало легче, потому что там было тоже очень много умных людей, но это моё перерождение, конечно, меня окончательно выровняло с миром, и я нашла какую-то точку гармонии, равновесия. Жить стало легче. Теперь могу просто расслабиться, и у меня нет этого постоянного гудения в голове.
«Меня взяли и вдруг отменили»
— А что невозможно свалять из войлока? Есть ли такие вещи, за которые вы бы не взялись?
— Наверное, это что-то идейное. Вот, например, когда я ещё занималась крафтом, работала с галереями в Москве, я делала таких беленьких симпатичных мышек. Мне вообще кажется, что это такая астральная профессия — делатель белых мышек, потому что они есть всегда. И эти мышки пользовались большим успехом, у меня их постоянно покупали.
А вот после того, как я вернулась из роддома и немножко пришла в себя, я увидела, что у меня на столе лежат заготовки этих мышек. Я их покрутила и поняла, что я просто не могу, я их настолько не чувствую ни руками, ничем, что я их отложила и больше этим не занималась.
Было очень забавно, что когда я написала в соцсетях, что больше я не буду делать ничего такого милого и сладенького, на меня прямо вот люди ополчились, сказали, что я их предала, и от меня отписалась куча народу. Это был интересный опыт, как сейчас говорят, опыт отмены человека. Вот меня взяли и вдруг отменили. Ну, не все, те люди, которые остались, так и двигаются рядом по жизни, и это очень классно.
— Это же было ещё в эпоху ЖЖ, да? Есть ли у вас какие-то воспоминания, возможно, сожаления, что сейчас этого формата нет?
— Мне, скорее, не хватает формата такого, скажем, некоммерциализированного и независимого общения. То есть у российских валяльщиков было сообщество по войлоку, и там был такой дух взаимопомощи, взаимовыручки, поддержки, и это было классно.
Очень плохо было с материалами, с инструментом для валяния, просто с информацией о том, что как делается. И люди пробовали, экспериментировали, показывали, делились своими наработками. И тогда возникло очень много хороших авторов, многие из которых до сих пор работают. А сейчас такое практически невозможно. То есть ты за всё должен заплатить. И даже какая-то поддержка, скажем, в виде лайков, воспринимается так будто, я не знаю, человек кусок кожи своей тебе кладёт.
Это странно для меня. А тогда это было приятно, и ещё ничего не поросло коммерцией. Иногда мы с авторами старой закваски вспоминаем ЖЖ-сообщество, когда ты мог там что-то спросить, показать, сказать: «Люди, у кого есть зелёная шерсть, мне срочно надо встретиться, взять эту шерсть». И многие откликались. Было здорово.
— А где сейчас можно почитать ваши тексты? Я так понимаю, вы ЖЖ закрыли?
— Да, в какой-то момент я ЖЖ удалила. Я поняла, что там осталось слишком личное, и я уже не хочу, чтобы это находили люди, которые мне незнакомы, а всё остальное переползло в Instagram (соцсеть, принадлежащая компании Meta, запрещена в России — прим. ред.). Виртуальные книжки превратились в обычные книжки, и у меня есть Boosty (платформа монетизации авторского контента — прим. ред.), где можно познакомиться с моей литературной деятельностью.
Работы Ксении в таллиннской галерее Phileas Fogg
— Сейчас вы ведёте мастер-классы, семинары по творческим темам. И, в частности, говорите о страхах, которые мешают человеку начать творить. Были ли у вас какие-то страхи перед тем, как открыть себя миру?
— Наверное, нет. Я не собиралась открывать себя миру, просто собиралась чем-то заниматься. Основной страх у меня был, что я не найду материалы, потому что тогда, в 2000 году, ничего невозможно было купить. Тот кусок материала, который я привезла из Европы, у меня быстро закончился. И неясно было, где это взять, потому что ничего не продавалось в интернете, ничего не продавалось в реале.
Надо было метаться. Я помню, я звонила на фабрику, которая делает валенки, спрашивала: «Вы продадите мне немножко шерсти?». Мне говорили: «Вы хотите делать валенки подпольно?» Я говорю: «Нет-нет, я не буду делать валенки, я буду делать скульптуру». Они такие: «А покажите!» Помню, собрала какие-то свои работы, повезла их на эту фабрику, которая делает валенки. Они там все собрались у кабинета директора, смотрели, потом экскурсию мне сделали по фабрике. В общем, продали мне кусок шерсти.
Часто благодаря этим поискам случались какие-то классные приключения. Как-то у меня сломались все иголки. Мне надо было их купить, а тогда ничего нельзя было купить за границей, не было никаких PayPal, непонятно было, как это оплачивать. И я попросила знакомую в США купить мне иголки. Она купила и говорит: «Я тебе их передам с Васей». Я такая: «Ну ладно, с Васей так с Васей». Она мне пишет на email, что, мол, Вася приедет такого-то числа в Шереметьево, рейс такой-то. Я поехала в Шереметьево. А там толпа девчонок, раскрашенных, панковских, кричат: «Вася, Вася!». Я не смогла даже протолкнуться сквозь толпу. Думаю: «Блин, пропали мои иголочки».
А потом мне кто-то звонит с незнакомого номера и говорит: «Это Вася. У меня для тебя подарок из Нью-Йорка, приезжай, забирай». Дал адрес. Я поехала. Звоню в дверь, она открывается, за ней стоит совершенно голый Вася. На заднем плане голые люди занимаются понятно чем. Огромный стол, гора кокаина. Он говорит: «Хочешь?». Я такая: «Нет, мне бы иголочки мои». С такими приключениями я их получала, и у меня был страх, а что же делать, если они все сломаются.
Дева в беде. На эту работу Ксению вдохновила икона «Утоли моя печали»
А потом появились всякие магазины. Например, в Москве есть компания «Шкатулочка», они практически альтруисты, всё это возят, собирают, там можно найти всё, что угодно, для валяния. Это так круто! Мне кажется, что тем, кто начинает сейчас, легко: всё, что хочешь, можно найти, любые материалы, любую информацию, остаётся только брать и делать.
«Как человек, который однажды умер, я понимаю, насколько это классно — жить»
— Но, тем не менее, из Москвы вы переехали в Даугавпилс. Почему выбрали этот город?
— Всё просто: у меня муж из Даугавпилса. Мы познакомились с ним в интернете, стали общаться. Сначала он переехал в Москву ко мне. Мы пожили немножко в Москве, а потом уже, когда у нас родился ребёнок, мы стали думать, как нам жизнь дальше устраивать. И я поняла, что влюбилась в этот город. Мы уже в какой-то момент жили на два города: полгода в Москве, полгода в Даугавпилсе.
Я подумала, что надо ребёнка устраивать в детский сад, и мы решили переехать. Муж до сих пор иронично говорит: «А что ж мы не остались в нашей любимой Москве?». И сейчас мне, кстати, очень нравится «припадать» к Москве как турист, потому что когда я там жила, всё воспринималось как само собой разумеющееся.
То есть у тебя какие-то дела, ты вышел, пошёл, ничего вокруг не видишь, ходишь по своим делам. И это метро: блин, скорее бы доехать. А сейчас я приезжаю, и мне нравится метро. Я выхожу на каких-то станциях, смотрю: какая красота. Я хожу по улице, думаю: как здорово! И в московские музеи я теперь часто хожу, а раньше так много не ходила.
— Я в Даугавпилсе была 20 лет назад. С тех пор, наверное, многое изменилось. Как город меняется?
— Город меняется, он развивается постепенно. Например, не так давно у нас открылся музей Марка Ротко. Сам художник отсюда родом, и он часть своих картин завещал городу, но они висели в местном краеведческом музее не очень интересно.
А ещё открыли и стали реновировать крепость. Наверное, когда вы приезжали, крепость ещё была закрыта и была в полуразрушенном состоянии. Крепость — это такой грандиозный памятник архитектуры, это одна из крепостей-звёзд, которых в мире не так много, и с ними связаны и мистические, и философские теории. Её строил Александр I, чтобы дать отпор Наполеону. Для меня это такое невероятное место, оно прямо вибрирует.
В советские времена там было авиационно-техническое училище, а когда оно уже съехало оттуда, туда бомжей заселяли, было такое социальное жильё. И вся историческое часть была перекрыта, её нельзя было посмотреть.
Но в какой-то момент появились европейские деньги на то, чтоб крепость восстанавливать, и музей Ротко открыли прямо там, в восстановленной части. Мне кажется, что с возрождением крепости город стал оптимистичнее, что ли.
Коллаборация Ксении Шинковской с Юлией Осмининой
— Вы любите вступать в коллаборации с разными другими художниками, да? Я давно слежу за проектом Good & Strange («Хорошие и странные»). Видела, что они тоже какие-то ваши элементы используют.
— Коллаборации — это очень здорово. Это соединение своей энергии с энергией другого художника, и я это прямо очень люблю. Good & Strange — это Юля Осминина, её куклы — это любовь-любовь, они такие смешные.
У нас с мужем есть маленькая мастерская, которая делает глаза для кукол. И сначала Юля покупала у нас глаза для своих персонажей, а когда мы с ней познакомились, то решили, что я ей поделаю головы. И вот периодически я делаю головы, и мне очень нравится, что эти персонажи получаются совсем другие, не такие, как я бы сделала сама.
Ещё у меня была коллаборация с прекрасной питерской фарфористкой Лизой Мельник: она делает какие-то элементы из фарфора, которые я потом в работы вставляю. И с местными керамистами я тоже работаю. Много всяких авторов, с которыми идёт сотрудничество.
У меня есть проект «Пилигримы». Когда я его начала, я попросила людей, чтобы они присылали мне дрифтвуд (древесина, выброшенная из моря на берег, которую активно применяют в творческих целях — прим. ред.) из совершенно разных мест. И его столько мне прислали, что хочется делать всё больше и больше персонажей, уже сто штук есть, а хочется ещё.
— А где это всё размещать, если так много всего?
— Материал у меня в основном находится в квартире, как у каждого художника. У меня полквартиры — это мастерская, и всё тут размещено. А с работами интересно — они начинают как-то путешествовать, ездят из галереи в галерею, из музея в музей, и периодически оседают в каких-то коллекциях. И сейчас у меня дома ничего и нет особенного, чтобы показать работы, большая часть находится в «Эрарте». А чтобы сделать там выставку, мне пришлось, наверное, полтора года просто аккумулировать работы, просить какие-то галереи, чтобы они что-то вернули, чтобы был нужный объём.
— Насколько для вас важны такие крупные выставки, как в «Эрарте»?
— Сложный вопрос. Наверное, мне больше интересно смотреть, как зрители вживую реагируют на мои работы. Это меня очень вдохновляет, и хочется работать дальше. Ведь у каждого художника бывают тяжёлые моменты, когда опускаешь руки, думаешь: «Блин, нахрена всё это?». Особенно моменты безденежья, потому что в основном все художники, и я из их числа, что-то заработают и вкладывают в дальнейшую работу.
Экспозиция в музее Марка Ротко в Даугавпилсе
А тут посмотришь, что людям нравится… Кстати, дети — вообще мои самые лучшие зрители, они всегда меня вдохновляют. А в последнее время ко мне иногда подходят уже довольно взрослые женщины, которые говорят: «А я, когда училась в школе, во втором классе, была на вашей выставке». И я понимаю, что уже долго на этой ниве работаю.
Ещё участие в таких выставках придаёт тебе вес как художнику. Не знаю, нужно ли это живописцам, да, наверное, это всем художникам нужно. Но в том, что касается текстильных художников, ты всегда ходишь на грани крафта, рукоделия. И многие люди говорят: «Ой, ну это всё несерьёзно». Но когда ты уже выставляешься в институциях, то это говорит о том, что это что-то серьёзное, и уже проще парировать такие наезды.
— Что вас чаще всего вдохновляет?
— В основном меня вдохновляет жизнь как таковая. Как человек, который уже однажды умер, я понимаю, насколько это классно — жить. Просто иметь возможность дышать, есть, пойти погулять. Вообще весь этот процесс жизни мне так нравится в каких-то малейших его деталях. Мне очень близок пристальный японский взгляд на ежедневные бытовые вещи, их эстетизация.
Люди, конечно, вдохновляют тоже. Люди классные. Вдохновляют коллеги. У нас есть местная ассоциация художников, и мы периодически делаем совместные выставки. Здесь нет никакой конкуренции между художниками, как в больших городах. Здорово, что можно друг с дружкой потусить, друг от друга зарядиться.
Ещё меня очень вдохновляет мой сад. Нам земля досталась в наследство, у нас там сад, и я обожаю в нём копаться. Ландшафтный дизайн теперь перерос в хобби. Я там провожу всякие садоводческие эксперименты и тоже от этого всегда балдею.
Очень вдохновляет сам Даугавпилс, потому что здесь очень много таких маленьких визуальных стихотворений. Какие-то розовые лифчики, вывешенные сушиться между двух домов. Знаешь всех окрестных собак и бродячих кошек. Здесь какая-то более простая жизнь, чем можно себе позволить в столице, и это радует.
Фото: соцсети Ксении Шинковской
