Света Чимитд: «Изображаю себя, чтобы убедиться, что я существую»
Света Чимитд – яркая звезда в современном российском изобразительном искусстве. Она недавняя выпускница МГАХИ имени В.И. Сурикова и участница мастерской Айдан Салаховой AIDAN STUDIO. Ей всего 25 лет, но девушка уже сделала себе имя на отечественном арт-поле. Её работы запоминаются ещё и потому, что с холстов на зрителя смотрит сама Света: около пяти лет она чаще всего создавала автопортреты.
Разговор с ней вышел очень лёгким, но одновременно насыщенным разными смыслами. Я намеренно оставила многие фразы и формулировки неотредактированными, чтобы голос Светы буквально звучал в опубликованном тексте. Ведь это тоже часть её стиля, её почерк. Интервью с художницей продолжает проект «Родом из Бурятии».
«Мой главный враг – прокрастинация»
— У певицы Татьяны Зыкиной есть песня, в которой такие строки: «Поле битвы – это я». Насколько вы сами являетесь для себя полем битвы, полем для эксперимента, полем для изучения?
— Это раньше я воспринимала себя как поле битвы, а свою жизнь – как немного воинственный путь. Мне нравились фильмы типа тарантиновского «Убить Билла», где главный персонаж – женщина, которая преодолевает, мстит. Такой эпос о герое. Но потом у меня, наверное, просто сформировалась лобная доля (улыбается), и я увидела, что это слишком трагично, драматично, а жизнь вообще не такая. Я сама создаю свою жизнь, я хочу, чтобы у меня был любящий, заботливый мир, у меня была удача, чтобы по возможности дела делались легко, и мир был сонастроен со мной в одном ритме. И никаких битв.
У меня есть оставшийся противник – это моя прокрастинация, лень. Это одна из самых сложных и неуправляемых для меня тем. Я помню, что у меня с детства было преодоление для того, чтобы что-то сделать. Я не знаю, может у меня дофамин как-то плохо работает или ещё что-то, но я попробовала разные методы – заставлять себя, молиться, просить, чтобы высшие силы мне помогли. Когда я делюсь этими переживаниями с другими, они говорят: Света, непохоже, что у тебя такие проблемы, ты же постоянно что-то делаешь. А я говорю: вы бы знали, как это сложно для меня.
«Когда человек делает то, что ему искренне нравится, даже вопреки каким-то правилам, то и окружающим это начинает нравиться»
— Тем не менее, автопортреты остаются сейчас?
— Да, но в последнее время я перехожу на пейзаж, на абстракцию. Я столкнулась с некоторым потолком. У меня хорошее академическое образование, российское, с советской основой, с Союзами художников и со всем прочим. Во время обучения я попала в мастерскую к Айдан Салаховой и стала более «контемпорари», более современной. Хотя этого всё равно недостаточно, потому что в прошлом году я прошла на ярмарку современного искусства Cosmoscow. Но еле-еле… Мне нужно ещё немного перестроиться. Пока я чувствую свой потолок.
— И вы переходите от фигуративного изображения к символам и буквам?
— Но автопортреты я тоже оставляю, потому что я заметила, что когда человек делает то, что ему искренне нравится, даже вопреки каким-то правилам, то и окружающим это начинает нравиться. Меня многие спрашивали: как ты будешь продавать картины со своим изображением? Обычно художники любят, если это фигуратив, то лицо делать смазанным или оставлять только рот, чтобы не было привязки к определённому человеку. Но я всё равно начала себя писать, и это пошло.
— А может ли создание автопортретов стать терапией? То есть, если ты себе не нравишься, писать, писать, изучать себя и полюбить?
— Тут, наверное, даже не про принятие телесности. Грубо говоря, мне мой живот не нравится… Это не то. У меня бывает дереализация, деперсонализация. У меня сознание немножко такое шебутное, немножко дребезжащее. Мне бывает сложно осознать себя в этом мире. Например, я себя касаюсь, или происходит что-то очень эмоциональное, я испытываю сильные чувства, например, злость, очень сильную радость, или я выиграла какой-то конкурс, или я испытываю ревность. Когда я это ощущаю, я чувствую, что я существую, мне это нравится. И с картинами точно так же: я себя нарисовала, ну вот – я существую.
И ещё это немножко протест. Я противопоставляю себя художникам, которые любят рисовать про кого-то, про внешние темы, про экологию, отношения, что-то про окружающий мир. А мне это уже много лет неинтересно. В последнее время я сама себя искренне интересую. Я считаю, что мы на весь мир смотрим, как в зеркало. Я могу рассуждать, грубо говоря, по поводу перестройки, но не буду эту перестройку особо видеть. Я буду видеть своё отношение к ней.
Сейчас как будто тема автопортретов немного отходит. Хотя она лет пять, наверное, была ведущей.
«Чем больше групповых выставок, тем больше кредит доверия художнику»
— Как она на вас и ваше творчество повлияла Айдан Салахова?
— Айдан очень сильно повлияла на нас, своих студентов, общим настроением в работах. Это что-то не аляписто выполненное, а более строгое. Это может быть монохромная работа, то есть выполненная в одном цветовом диапазоне. При этом в работу мы по смыслам не накладываем много, это не будет сложная нагромождённая конструкция, это одно предложение. Нам Айдан не говорила про свои смыслы, она старалась раскрыть каждого студента, научить его убирать лишнее. Например, картина, как капуста, многослойная, много разной шелухи. Я хочу своей картиной выразить то, или своей картиной хочу выразить это. Она всю эту путаницу снимает, достаёт один тезис, о котором хочешь написать или сделать инсталляцию, и он становится понятным другим людям.
По поводу этнической штуки. У нас на курсе был художник Саян Байгалиев, он казах. Кстати, он попал в рейтинг Forbes «30 до 30» в Казахстане. И у него очень успешно складывается карьера, в частности, международная, потому что в Казахстане сейчас это делать чуть легче, чем в России. И не только поэтому – он действительно очень много работает.
Если честно, к этническому искусству я отношусь немного предвзято. Есть художники, которые всю жизнь это проговаривают в своих работах: монгольские девушки, традиционные наряды, степь… Мне кажется, это неискренне, не может только это всю жизнь интересовать человека.
Но, например, Даши Намдаков это обращение к традициям настолько сильно стилизовал, там уже такие инопланетные формы, что я понимаю, почему он это делает. Я ему верю, он кайфует, делает то, что ему нравится. А про Айдан я не могу сказать, почему она рисует восточную женщину.
— Мне кажется, это тоже познание себя, своих корней.
— Возможно. У неё даже в одежде обычно присутствует что-то этническое: тюбетейка, какой-то камзол. При этом она космически модная, у неё ботфорты, большой каблук, платформа, но всегда есть этнические элементы.
— Я нашла ваши работы в коллекции галереи Sistema. Вы выставляетесь через них? Как молодому художнику реализовать свои работы и насколько это сложно?
— Сотрудники галереи Sistema сами нашли меня. Когда галерея открывалась, её руководитель Анастасия Волкова искала художников. А так самые распространённые пути реализации работ – это подавать их на опен-коллы. Там низкая вероятность того, что ответят, для этого необходимо правильно заполненное портфолио и список выставок. Я заметила, что чем больше групповых выставок становится, тем больше кредит доверия художнику, его начинают замечать. А если в списке ярмарок есть какие-нибудь плашки типа Blazar, Art Russia, тем более Сosmoscow, то это художнику открывает больше дверей.
Я недавно хотела актуализировать перечень галерей, в которых представлена, может, с новыми подписать договор, чтобы меня представляли 5-6 из них. Я открыла сайты двух самых топовых ярмарок в Москве – Сosmoscow и Catalog, – посмотрела, какие галереи там представлены, проходят ли у кого-то опен-коллы. Потому что без стука входить а-ля «они никого не набирают», вламываться на почту и говорить «вот мои работы» тоже нормально, но лучше по опен-коллам искать.
А так, Сosmoscow и Catalog дают выжимку всех крутых галерей. Пишешь на почту, отправляешь работы, набираешь список групповых выставок. Я сейчас даже сокращаю этот список, чтобы всё красиво было. Из 25 хочу оставить 10 самых крупных: Фонд культуры «Екатерина», «Винзавод» и некоторые коммерческие галереи.
«Я выросла в суровом районе Улан-Удэ»
— Давайте поговорим про Бурятию. Вы там родились и сколько прожили?
— Я родилась в Улан-Удэ. В год меня мама оттуда увезла, до пяти лет я жила в Забайкальском крае у бабушки, и потом опять переехала в Улан-Удэ, пошла в школу, в 59-ю гимназию. А в 9 лет меня занесло в Москву.
— Что вы помните из детства?
— Помню деревню в Забайкальском крае, местную природу, людей. Тишина стояла из-за того, что там нет развитой инфраструктуры, работы мало. Я помню, что люди просто жили и чувствовали время, я тоже чувствовала время. Типа: мы просто живём. А когда я в Улан-Удэ переехала, я помню, что было очень холодно, мама меня водила по всяким кружкам, помню наши дома культуры. Тогда я не понимала, что это советская архитектура, а сейчас я вспоминаю, как меня мама на гимнастику приводила в дом культуры. И мы там, среди монументальных конструктивистских зданий, делали всякие мостики, нам гнули коленочки, вот это всё.
Общественный транспорт помню, ведь в Улан-Удэ «Микрик» (частный перевозчик, работающий в столице Бурятии – прим. ред.) – это как целая вселенная. «Передайте за проезд». Я помню, как мне долго было страшно сказать: «Остановите на следующей остановке». Каждый раз для меня это было испытание, у меня такой тонкий голос был, «Остановите на следующей, пожалуйста» (улыбается).
Я росла в районе ПВЗ (промышленный район, район локомотивовагоноремонтного завода (ЛВРЗ) – прим. ред.), большую часть времени я там провела. Суровенький такой район, но я только потом начала понимать, что он такой.
— А по сравнению с Москвой как? Наверное, разница была заметная?
— Тогда я ещё не понимала, что такое деньги, статус. Я маленькая переехала, детям это же не важно. Мы с мамой ходили гулять в Московский зоопарк, в ЦУМ, я видела много машин. И размер города меня тоже потряс, потому что я училась на метро «Октябрьская», а квартиру мы снимали на «Войковской», вот эти масштабы были сразу. И потом, когда я приезжала на каникулы на родину, я помню, что обращала внимание на размер города: Улан-Удэ такой маленький, компактный, уютный.
Но всё чаще, когда я приезжала в Улан-Удэ, мне становилось грустно оттого, что вся молодёжь уезжает по институтам в Томск, Екатеринбург, Новосибирск. И у меня было такое чувство: да как же так, мы же на Дальнем Востоке, нужно хотя бы в середине России построить какой-то город, чтобы туда люди собирались. Я понимаю, что каждый маленький город не развить, но хотелось бы, чтобы не утекали классные, крутые люди.
— Я общалась с Зорикто Доржиевым, он не хочет никуда переезжать, его в Улан-Удэ всё устраивает. Но он художник большого масштаба, ему, в общем, всё равно, где жить. Он живёт со своим миром. Это, наверное, какое-то буддийское качество. Кстати, как вы относитесь буддизму?
— В детстве я жила с верующей бабушкой, я искренне верила, были важны молитвы, обращение к Богу. Но потом мы с семьёй переехали в Москву, этого стало меньше, дацанов меньше, и это постепенно отошло из моей жизни. Сейчас, когда я захожу в дацан я чувствую что-то… что-то… Одним словом, что-то чувствую. В Москве есть дацан на севере, в Отрадном. Он небольшой, его сейчас перестраивают, ландшафт немного меняется.
А в поисках Бога я всё больше прихожу к тому, что он один на всех, разные конфессии говорят про одного и того же Бога. Но при этом, я недавно нашла зангяа (нить-оберег – прим. ред.), кусочек с изображением Зелёной Тары и кусочек с родной земли. Я увидела, что его выронила, он лежит на полу, сразу схватила, прочитала мантру и положила, как на чистый лист.
«Беру из буддизма идею перерождения»
— Что вы берёте из своих традиций в творчество?
— Идею цикличности, перерождения. Мне нравится эта идея, у меня была работа с буквами «Я». Не думаю, что у человека одна душа, он прожил и умер, попал в рай. Мне кажется, что все люди – я, вы, ещё кто-то – едины, у нас одна душа, мы все перетекаем друг в друга. Какую-то, наверное, буддийскую медитацию беру, эти состояния. Какую-то кротость, смиренность, но не жертвенную, как в христианстве, а про здесь и сейчас. Что-то похожее у меня ассоциируется со сном.
— Кого из бурятских мастеров вы знаете, может быть, за кем-то следите? Про Даши Намдакова вы сказали, он, конечно, огромная величина… А ещё кого цените?
— Знаю Жигжита Баясхаланова. Мы с ним познакомились, когда он делал скульптуры, чем-то похожие на ранние работы Даши Намдакова. Я к нему зашла в мастерскую, и он показал мне офигенные новые интерпретации работ. Там тот же бык, тот же лось, но скульптуры стали цветные, появилось смешение разных материалов, часть мраморная, часть металлическая, и формы очень упрощённые, какие-то просто космосюжеты. Знаю Зорикто Доржиева, но меньше.
— Вы сами используете в своих работах новые технологии?
— Мне нравится делать видеоработы. Но из опубликованных у меня только одна в формате видеоарта. Сейчас я хочу освоить аэрограф и сделать объект… У меня есть буковки «Я» как капли воды. Я планирую сделать такую неваляшку – в ножки одной из букв «Я» налить что-то тяжёлое, чтобы она покачивалась. Скорее всего, это будет литьё из пластика, которое я потом залачу, и оно будет глянцевое. Хочу добавить немного Джеффа Кунса (американский художник и скульптор, известный пристрастием к китчу, особенно в скульптуре; его творчество классифицируют как нео-поп или пост-поп – прим. ред.), чтобы всё было более гладкое, менее рукотворное, в эту сторону пойти.
Я смотрела много работ Аниша Капура (британско-индийский скульптор, известный монументальными скульптурами, которые исследуют концепции пустоты, бесконечности, восприятия и цвета – прим. ред.) и Джеймса Таррела (современный американский художник, известный работой со светом и пространством – прим. ред.). Последний делал световые инсталляции. Мне хочется во что-то такое пойти, потому что, мне кажется, автор убирает лишние иллюстрации, не через восприятие человека показывает, а с помощью света. Мне это очень нравится, мне кажется, это прямо мастерство – меньшими средствами больше рассказать. Высший пилотаж.
— Вы преподаете сейчас?
— Да, я раньше преподавала, но сейчас не преподаю. У меня всё было, работала в частных коммерческих студиях, куда родители отводят детей после школы, обучала взрослых, репетиторством занималась, но это всё в студенческие годы. А потом я начала преподавать курс «Композиция формы» в академии Arcus.
У меня была мечта преподавать то, во что я искренне верю. Я всё-таки очень много сил трачу на преподавание, каждый раз мне очень сложно начать, но после урока, когда я чувствую фидбэк, когда приносят эскизы, готовые работы, мне очень нравится. Но это такие эмоциональные качели, так что, наверное, не буду этим заниматься.
«Когда прилетаю в Москву, у меня случается сильное вдохновение»
— Любите ли вы Москву? Комфортно ли вам здесь, не хотите ли куда-то переезжать?
— Комфортно, хорошо. Каждый раз, когда я приземляюсь в московском аэропорту, у меня такое хорошее настроение. Я мало в каких городах была, но, например, если сравнить Москву с Мадридом: какое всё родное, люди быстрые, все хотят что-то делать. У меня случается сильное вдохновение, когда самолёт садится, и я прилетаю в Москву. Но, возможно, я бы поехала и пожила в другой стране.
— А куда бы хотелось съездить?
— Мне в последнее время интересен кинематограф. Я работала в кино, полные метры, короткие метры. А в США, в Голливуде, эта сфера наиболее развита, я бы хотела поехать туда и посмотреть, как работают люди в кинематографе. Возможно, в Нью-Йорк бы заскочила, посмотрела бы, как там они картины продают. Но и в России кинематограф развивается семимильными шагами. Я думаю, и у нас тоже всё будет бомбово.
— Вы как художник работаете в кино?
— Как художник-постановщик, да. Я работала над фильмом «Затерянные» Романа Каримова и короткометражными фильмами в производстве Тимура Джафарова «Облом», «Салочки» и «Бонжур, волшебник». В «Затерянных» я была ассистентом художника-постановщика, то есть не принимала ключевых решений. А сейчас я пошла в короткий метр, чтобы быть художником-постановщиком и «под ключ» делать художку: и костюмы, и локации, и реквизит.
— Насколько, на ваш взгляд, современному художнику важен юмор?
— В искусстве, мне кажется, он не обязателен. Конечно, есть такие художники, как Кирилл Кто или Алина Кугуш (современные российские художники — прим. ред.), которые создают инсталляции, арт-объекты с какими-то противоречивыми цитатами. Мне кажется, в искусстве, если шутить не хочется, то и не надо.
Но в жизни, если ко всему слишком серьёзно относиться, например, к отказам в опен-коллах, отказам галерей, то, конечно, юмор нужен. Я сама иногда становлюсь слишком серьёзной. День только начался, я поехала в мастерскую, у меня уже всё: тучи сгустились надо мной. Надо полегче ко всему относиться. Поэтому с близкими, с теми, кого я давно знаю, я просто суперзажигалочка и хохотач.
Вы можете познакомиться и с другими героями проекта: актрисой Сэсэг Хапсасовой, художниками Бато Дугаржаповым и Зорикто Доржиевым, режиссёром Артёмом Бурловым и владелицей арт-резиденции на Байкале Анной Назаровой.
Фотографии предоставлены Светой Чимитд
